Книга Мертвая тишина, страница 88 – Анна Денисова, Виктория Сталь

А потом — в семнадцать лет он стал отцом. В восемнадцать остался один с ребёнком на руках. Растерянный, глупый, ничего не понимающий. Мир вдруг стал жёстким, реальным, без романтических полутонов. Пришлось учиться готовить, стирать, менять подгузники, успокаивать плачущего младенца по ночам. Он забывал поесть, засыпал на ходу, терял работу, находил новую, снова терял.

Если бы не его мама… Дмитрий печально улыбнулся. Она тогда взяла всё на себя — бессонные ночи, походы к врачу, бесконечные стирки. Она учила его быть отцом. Её руки, всегда тёплые и сильные, её тихий голос: «Всё наладится, сынок. Ты справишься». Он до сих пор чувствовал этот запах — ванильный, от её пирогов, и ещё что‑то неуловимое, домашнее, безопасное.

С тех пор он избегал каких‑то глубоких чувств. Научился жить по принципу «ничего серьёзного»: мимолетные романы, короткие встречи, привет‑пока, я позвоню… Никаких обещаний, никаких планов. Он выстраивал стену — не из камня, а из лёгкой, обманчиво податливой соломы: казалось, стоит потянуть за ниточку — и она рассыплется, но нет, она держалась. Он убеждал себя, что так проще, что чувства — это слабость, что привязанность делает уязвимым.

И вот сейчас… что‑то ёкнуло в груди. Что‑то ворочалось в глубине души, упорно поднимаясь вверх, как подводная волна, которую не остановить. Это было не просто сочувствие к Ане, не просто жалость или мимолетное влечение. Это было глубже, острее, тревожнее.

Он стоял под тёплыми струями воды, но не чувствовал тепла. Перед глазами — её лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами, с этой морщиной между бровей. И мысль, навязчивая, пугающая: «Я хочу её защитить. Я должен её защитить».

Дмитрий провёл рукой по лицу, смывая воду — или слёзы, он не знал. Впервые за долгие годы он понял, что стена, которую он так старательно выстраивал, начала трескаться. И самое странное — ему не хотелось её чинить.

Карина посмотрела вслед уходящему отцу и тяжело вздохнула. В тусклом свете начинающего рассвета его фигура казалась особенно усталой — плечи опущены, спина чуть сгорблена, будто на неё навалилась невидимая ноша. Он так редко улыбался в последнее время… Красные, воспалённые глаза, новые морщинки у глаз и на лбу, напряжённый, будто застывший взгляд — всё это резало сердце Карины.

Ей было семнадцать, но она никогда не видела свою мать. В их квартире не было ни одной фотографии, ни единого документа, напоминающего о том, что та вообще существовала. Никаких писем, никаких личных вещей — словно женщина просто испарилась, не оставив следа.

Когда‑то Карина без конца задавала вопросы бабушке. Та неизменно отвечала одно и то же: «Спроси у папы… Я ничего не знаю». Голос её звучал ровно, но Карина замечала, как бабушка на мгновение сжимала губы, будто удерживая что‑то невысказанное.

Отец прочно вошёл в её жизнь лишь четыре года назад — после смерти бабушки. До этого он появлялся лишь на месяц‑два между бесконечными командировками. Бабушка говорила: «У него тяжёлая и сложная работа». Но Карина не чувствовала себя обделённой. Каждый его приезд превращался в праздник.

Она до сих пор помнила эти дни: как они шли в кино, и он покупал ей огромный попкорн, а сам почти не ел, как в цирке он смеялся громче всех, когда клоуны падали, и она смеялась вместе с ним, как в театре он шепотом пересказывал ей сюжет, если она не понимала, и его дыхание щекотало ей ухо, как на аттракционах он держал её за руку, пока она визжала от страха и восторга, как в парке они кормили уток, а потом ели мороженое в кафе, и он всегда выбирал тот же вкус, что и она.