Онлайн книга «Мертвая тишина»
|
Поднёс руку к губам, слизнул кровь, потом впился зубами в хлеб. Жевал медленно, почти безвкусными кусками, но это было неважно. Главное — еда. На кухню зашёл Паук — правая рука Мясника. Он двигался легко, почти бесшумно, несмотря на массивное тело. В руках он крутил нож, привычно подбрасывая его и ловко перехватывая за рукоять. Лезвие сверкало в свете лампы, выхватывая из полумрака резкие черты его лица: глубоко посаженные глаза, шрам через левую бровь, тонкие губы, растянутые в ухмылке. — О, Шнырь? Ты живой, что ли? А Сморч нам такой боевик рассказал! Что вас там грохнули и вы теперь, как гнилые, ходите, — Паук изобразил ходячего зомби, нелепо вытянув руки вперёд и раскачиваясь из стороны в сторону. Его громкий, хрипловатый смех разнёсся по кухне, отражаясь от стен и старой мебели. Шнырь медленно поднял глаза. Лицо его перекосилось — не от боли, а от глухой, закипающей ярости. Он сжал в руке банку с тушёнкой так, что металл заскрипел. — Да пошёл он, этот Сморчок! — бросил он, едва сдерживаясь. Паук прекратил кривляться, опустил руки, но ухмылка не исчезла. — Это ты ему в табло втащил? — хмыкнул он, кивнув в сторону коридора, где недавно разыгралась сцена. — Ага, я… Жаль, Мясник помешал… — Шнырь грустно вздохнул, отложил банку и провёл рукой по лицу. Паук бросил нож на стол и прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди. — М-да, а теперь подбирайте сопли обратно, — произнёс он, понизив голос. — Мясник новое задание выдал. Надо найти, где эти вооружённые типы находятся. Он сделал паузу, будто наслаждаясь эффектом, потом продолжил: — Идём: я, ты, Карп и… Сморч. Шнырь резко выпрямился. Стул под ним скрипнул, опрокинувшись назад. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Сморч?! — прошипел он сквозь зубы. — Да я его сам придушу, прежде чем мы до цели доберёмся! Паук лишь пожал плечами, его глаза блеснули в полумраке. — Не тебе решать. Приказ Мясника — закон. Или ты хочешь с ним поспорить? В кухне повисла тяжёлая тишина. Слышно было лишь тиканье часов на стене и отдалённый шум из других комнат. Шнырь медленно выдохнул, пытаясь унять бурю внутри. Он знал: спорить бесполезно. Мясник не терпит возражений. — Когда выдвигаемся? — наконец спросил он, стараясь говорить ровно. — Завтра, на рассвете. Собери вещи, проверь оружие. И… — Паук сделал шаг вперёд, его голос стал тише, почти шёпот, — держи себя в руках. Сморч — дерьмо, но он нужен. Пока. Он развернулся и вышел, оставив Шныря в одиночестве. Тот медленно опустился на стул, уставился в пустую банку из-под тушёнки. В голове крутились мысли — одна мрачнее другой. Шнырь сжал нож, который оставил Паук, и тихо, почти беззвучно, выругался. Глава 9. Цена бутылки Из дневника Ани Михайловой: «Есть ли место чувствам в этом искорёженном мире? Или мы теперь, как животные, живём лишь инстинктами? Инстинкты первобытные: еда, вода, выяснить, кто сильнее, защитить свою территорию… Это страшно. Это странно. Это безумие. Сижу за письменным столом в комнате, в которой мы живём вдвоём — я и Карина. В окне — ночная тьма, но здесь, внутри, уютно и светло: в доме пока есть электричество, лампа с вычурным абажуром заливает пространство мягким, почти домашним светом. Всё это кажется осколками прежней жизни, бережно сохранёнными в хаосе настоящего. Боюсь провалиться в эту бездну инстинктов. Боюсь перестать быть человеком. Каждый день — борьба. Не только с внешними угрозами, но и с собой. С той частью меня, которая уже готова сдаться, принять правила этого нового мира: бить первым, не доверять, не чувствовать. Я ловлю себя на том, что всё чаще думаю о выживании, а не о жизни. О том, сколько осталось продуктов, лекарств, как сохранить хотя бы видимость порядка в этом хаосе. Дмитрий рассказал о банде, с которыми они столкнулись. И сказал, что их нужно ликвидировать. Он так спокойно об этом говорил, будто это что‑то обыденное, обычное — как вскопать грядку. Его голос не дрогнул, глаза оставались холодными, а на губах даже промелькнула лёгкая усмешка. Он вызывает у меня странные чувства. Не знаю, что это? Впервые в жизни я не понимаю, что чувствую… С одной стороны — отвращение. Как можно говорить о смерти так буднично? Как можно планировать убийство, словно это рутинная задача? С другой… в его решимости есть что‑то завораживающее. Он не колеблется, не сомневается, не мучается вопросами морали. Он — часть этого нового мира, его естественный обитатель. А я? Где моё место? Лампа тихо гудит, отбрасывая ровные тени на стены. Где‑то внизу, в других комнатах, слышатся приглушённые голоса, стук посуды, смех — люди пытаются жить, притворяются, что всё почти как прежде. Но я знаю: за этой иллюзией уюта скрывается напряжение, страх, готовность в любой момент схватиться за оружие. Я пишу это, чтобы не забыть. Чтобы сохранить себя. Чтобы помнить: я — не зверь. Я — человек. Пока ещё человек. Поцелуй… Я забыла, что это. Забыла, как ощущается чужое тепло на своих губах, как перехватывает дыхание, как внутри всё замирает и одновременно рвётся наружу. Забыла, каково это — чувствовать другого человека рядом, ощущать его дыхание, биение сердца, дрожь пальцев. Дмитрий поцеловал меня. Я растерялась. Всё произошло так быстро, что я даже не успела осознать. Когда решилась на разговор с ним, о поцелуях даже не думала. Близость… Наверное, теперь это непозволительная роскошь в мире, где каждый день — борьба за выживание. Его губы были тёплыми, чуть сухими. Рука осторожно коснулась моей щеки, будто проверяя, не оттолкну ли я его. На секунду я замерла, а потом… потом просто закрыла глаза и позволила себе почувствовать. Всего на мгновение — но этого мгновения хватило, чтобы внутри что‑то перевернулось. Теперь ловлю себя на мысли только об одном: чтобы с ним ничего не случилось. У меня никого не осталось в этом мире. Я одна. Вокруг, конечно, есть люди — мы живём под одной крышей, делим пищу, охраняем друг друга. Но близкого человека нет. Или теперь есть? |