Книга Мертвая тишина, страница 67 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Шнырь тащил Пузыря уже километра два. Июньская ночь была тёплой, но не душной — в воздухе витала лёгкая свежесть, смешанная с запахом сухой травы и пыли. Тёмное небо усыпано звёздами, а луна, едва заметная за облаками, бросала бледный свет на разбитую дорогу. Шнырь чувствовал, как горят мышцы, как пот стекает по спине, несмотря на ночной прохладный ветерок. Каждый шаг отдавался гулом в ушах, дыхание становилось всё тяжелее. Наконец он резко остановился, упёрся руками в колени, пытаясь отдышаться. — Так, Пузырь, надо найти какую‑нибудь колымагу, а то мы не доберёмся, — выдохнул он, с трудом выпрямляясь. Пузырь, опираясь на плечо Шныря, скривился от боли. Его простреленная нога подгибалась при каждом движении, штаны потемнели от крови. В серебристом свете ночи его лицо выглядело измученным, глаза запали, губы пересохли. — И где мы её искать будем? — сквозь зубы процедил Пузырь. — Ты где‑то тут машины видишь? Шнырь цыкнул, вгляделся в ночную тьму. Дорога — разбитая, грунтовая, с глубокими колеями и трещинами — едва угадывалась под ногами. По обочинам — тёмные заборы, заброшенные дома с чёрными окнами. Ни огонька, ни звука, кроме стрекотания кузнечиков в траве и далёкого уханья ночной птицы. — Думаю, бля, думаю… — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — Так, щас дочапаем ещё немного. Вроде было там что‑то на дороге, если я правильно запомнил… Он снова подхватил Пузыря под руку — осторожно, но крепко. Тот глухо застонал, но сдержался, не закричал. Они двинулись вперёд, медленно, шаг за шагом. В темноте каждый шаг был испытанием: то камень под ногой, то яма, скрытая во мраке. Через несколько сот метров Шнырь замер, прищурился. На обочине, наполовину съехав в кювет, вырисовывался силуэт старого «УАЗика» — потрёпанного, с вмятинами на кузове и выбитым лобовым стеклом. В ночной тиши машина выглядела как призрак цивилизации. — Есть! — выдохнул Шнырь, и в голосе прозвучала искра надежды. — Гляди, Пузырь, наша удача! Пузырь поднял голову, вгляделся. На его лице промелькнуло что‑то вроде улыбки — слабой, измученной, но всё же. — Если она на ходу... Эта развалюха… — прошептал он. — Будет на ходу! — отрезал Шнырь, ускоряя шаг. — Я её заведу, не сомневайся. Они добрались до машины. Шнырь на ощупь обошёл её, проверил колёса, заглянул под капот. В темноте детали расплывались, но он помнил расположение узлов — когда‑то возился с такой же. Постучал пальцем по корпусу, будто проверяя на прочность, потом повернулся к Пузырю. — Садись. Я попробую. Пузырь с трудом вскарабкался на пассажирское сиденье, тяжело опустился, закрыл глаза. Шнырь запрыгнул за руль, повернул ключ зажигания. Мотор зафыркал, закашлялся, но не завелся. — Ну давай, родная, не подведи… — прошептал Шнырь, снова повернул ключ, нажал на газ. Двигатель взревел. Машина дрогнула, фары моргнули, вырвав из тьмы клочок дороги. — Поехали! — крикнул Шнырь, врубая передачу. «УАЗик» тронулся с места, скрипя и подпрыгивая на ухабах. Пузырь приоткрыл глаза, слабо улыбнулся. — Живём… — прошептал он. Шнырь только усмехнулся, крепче сжимая руль. Впереди — дорога, теряющаяся в ночной мгле. В воздухе пахло летом, травой и надеждой. Шнырь давил на газ, пытаясь выжать из старенькой машины всё, что можно.

Двигатель ревел, надсадно кашлял, но «УАЗик» упорно полз вперёд, подпрыгивая на колдобинах. Руль дрожал в руках, будто живой, а приборная панель мерцала тусклым светом, выхватывая из темноты измученное лицо Шныря. Пузырь тихо постанывал, сидя на пассажирском сиденье. Он скрючился, прижав ладонь к простреленному колену — сквозь пальцы проступала тёмная влага. Его лицо, освещённое то вспышками фар, то лунным светом, становилось всё бледнее, черты заострились, на лбу выступила испарина. — Терпи, Пузырь, щас домчим с ветерком, подлечат твою ногу, — Шнырь бросил короткий взгляд на товарища, стиснул зубы. — И Сморчу в табло зарядить надо, это самое главное. Слышь, Пузырь? Пузырь приоткрыл глаза, попытался кивнуть, но лишь глухо застонал. Его пальцы судорожно вцепились в край сиденья, костяшки побелели. — Слышу… — выдохнул он едва слышно. — Только бы дотянуть… Шнырь крепче сжал руль. Впереди дорога виляла между тёмными силуэтами заброшенных домов, их мрачные окна казались пустыми глазницами, следящими за беглецами. Ветер свистел в разбитом лобовом стекле, приносил запах сухой травы и далёкого дыма. «УАЗик» резко взял в сторону, объезжая груду обломков посреди дороги. Пузырь вскрикнул от боли, его тело бросило на дверцу. — Держись! — рявкнул Шнырь, выравнивая машину. Он вдавил педаль газа до упора. Двигатель взвыл, колёса заскрежетали по асфальту, они выехали на трассу. В зеркале заднего вида мелькнул отблеск — будто чьи‑то глаза сверкнули в темноте. Шнырь похолодел, но не сбавил ход. — Не оглядывайся, — прохрипел он, будто сам себя убеждая. — Просто держись. Пузырь закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым. Он шептал что‑то — то ли молитву, то ли ругательства, — но слов было не разобрать. Шнырь сглотнул горький ком в горле. Он вгляделся в темноту впереди — там, за поворотом, должны быть огни их убежища. Или хотя бы признаки жизни. Фары выхватили из тьмы яркий дорожный указатель. Шнырь едва успел разглядеть надпись: «До посёлка 3 км». — Есть! — выдохнул он с облегчением. — Ещё чуть‑чуть, братан. Слышишь? Чуть‑чуть! Пузырь не ответил. Его голова безвольно склонилась набок, но грудь вздымалась — слабо, но ритмично. Шнырь стиснул руль до хруста в пальцах и вдавил педаль газа ещё сильнее. Ночь ревела в ушах, дорога плыла перед глазами. Подъехав к воротам, Шнырь резко надавил на клаксон — протяжный, надсадный звук разорвал ночную тишину. Шмель, стоявший на воротах, вздрогнул и вскинул биту, всматриваясь в приближающийся силуэт старого «УАЗика». Машина остановилась в метре от ворот, фары погасли, оставив лишь тусклый свет приборной панели внутри салона. Шмель прищурился, пытаясь разглядеть через узкую щель ворот водителя. В темноте очертания машины казались зловещими, а её потрёпанный вид лишь усиливал тревогу. — Кто такие?! — крикнул он из‑за ворот, голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки, крепче сжимая биту в руках. Шнырь распахнул дверь, с трудом выбрался наружу — ноги подкашивались от усталости, но он выпрямился, стараясь выглядеть уверенно. — Шмель, ты что, своих не узнаёшь? — спросил он и рассмеялся, но смех получился хриплым, надломленным. Шмель выпучил глаза. — Шнырь?!