Книга Мертвая тишина, страница 192 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Её взгляд невольно скользнул ниже: футболка пропитана алой жидкостью, руки — в кровавых разводах. А в правой руке… Страшный широкий нож. Лезвие блестело сквозь потеки алой крови, и с кончика медленно, мерно падали капли — "кап‑кап‑кап" — на деревянный пол, оставляя тёмные пятна. Кровь Юльки, Алины, Дашки и Кати…

Он наклонился ближе, и Яна уловила запах — металлический, тошнотворный, смешанный с потом и чем‑то ещё, от чего желудок скручивало в спазме.

— Тебе недолго осталось ждать, — прошептал он, и голос его звучал почти ласково, как у человека, сообщающего добрую весть. — Скоро… Скоро ты отдохнёшь. И потом возродишься...

Яна сглотнула — горло пересохло, язык прилип к нёбу. Из последних сил она выдавила сиплый шёпот:

— Зачем? Почему?

Он вздохнул, будто разочарованный её непониманием.

— Этот мир для мёртвых… Не для живых. Я дарую вам другую жизнь.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Яна прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но образы подруг — их лица, крики, кровь — вспыхивали перед внутренним взором. Она тихо застонала, готовясь к самому страшному. Тело онемело, мышцы свело судорогой, а в голове билась одна мысль: «Только бы это закончилось поскорее…»

Тишина давила, словно могильная плита. Ни звука, кроме её прерывистого дыхания и далёкого щебета птиц за окном — такого неуместного, такого нормального.

Потом шаги стали удаляться. Медленно, нарочито неторопливо, будто он наслаждался её ужасом. Скрипнула дверь. Щёлкнул замок.

Яна застыла. Он ушёл. Она лежала, боясь пошевелиться, словно любое движение могло привлечь его обратно. Тело одеревенело, мышцы свело от напряжения, но она даже не ощущала этого — только гулкое биение сердца в ушах и липкий холод, пробирающий до костей.

И тут она снова услышала Пашкин крик — резкий, надрывный, полный бессильной ярости:

— Мразь! Не смей! Не трогай его, отойди, твааарь! Аааааааа!

Его голос хрипел, срывался, будто он уже потерял голос от криков, но всё равно продолжал орать, бросая в пустоту проклятия. В этих звуках слышалась не только злость — в них была паника, ужас человека, который видит что‑то невообразимо страшное и не может это остановить.

Затем закричал Юрка. Его вопль — высокий, пронзительный — резанул по нервам, как нож. В нём не было ни угроз, ни ругательств — только чистый, животный страх, от которого внутри всё сжималось.

Яна забилась снова. Она дёргала руками и ногами, но кожаные ремешки лишь глубже врезались в кожу, оставляя новые раны. Она билась головой об пол — раз, другой, третий — будто надеялась отключиться от этого кошмара, провалиться в спасительную тьму. Тело сотрясалось от рыданий, слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом и пылью.

Юрка кричал и кричал, срываясь на хрип. Его голос то поднимался до нечеловеческого визга, то падал до шёпота, а потом вновь взрывался новым воплем. Он бился — слышно было глухие удары, будто он колотил в стену.

А Пашка не умолкал. Его крики перемежались с ругательствами, с хриплыми выкриками, с глухими ударами — он тоже бился, рвался, пытался вырваться. Звук был такой, будто он бросался всем телом на преграду, снова и снова, несмотря на боль, несмотря на тщетность попыток.

Агония продолжалась.

В комнате Яны пахло кровью, потом, страхом.