Книга Мертвая тишина, страница 190 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Денис кивнул, не отрываясь от наблюдения. В бинокле картина прояснялась: трое мужчин тащили четвертого к парадному крыльцу, ещё один стоял у кованых ворот, не двигаясь.

— Один на страже, остальные… — Денис замолчал, считая. — Трое. И того, кого ведут, похоже, связали.

— Пьянство, разборки, самодурство, — Дмитрий вздохнул. — Классика. Может сами друг друга перебьют до нашего прихода.

Солнце стояло в зените, заливая всё вокруг ярким полуденным светом. Тени стали короткими, почти прижатыми к основаниям предметов. Где‑то в кронах деревьев заливалась птица, и этот жизнерадостный щебет резко контрастировал с напряжённой атмосферой.

Денис опустил бинокль, потянулся к рюкзаку за водой. Руки чуть дрожали — не от страха, а от адреналина, от ощущения, что что‑то вот‑вот сдвинется с мёртвой точки.

— Что дальше? — спросил он, не глядя на Дмитрия.

— Ждём. — ответил Дмитрий, наконец закрывая глаза от яркого солнца.

Яна охрипла — голос сорвался на сиплый шёпот, будто кто‑то вырвал из горла последние звуки. Она больше не могла кричать, лишь беззвучно раскрывала рот, пытаясь выдавить хоть стон, но вместо этого лишь судорожно втягивала воздух. Слезы лились непрерывным потоком, застилая глаза, капая на холодную деревянную поверхность пола.

Она снова рванулась, пытаясь разорвать путы, но кожаные ремешки лишь затягивались всё туже, врезаясь в содранную кожу запястий и щиколоток. Кровь тонкими струйками стекала по предплечьям, оставляя липкие следы на досках. Боль уже не ощущалась — только глухое, всепоглощающее отчаяние.

Алина перестала кричать. Как и Юлька. Их молчание было страшнее любых воплей. Воображение Яны рисовало страшные картины: искаженные лица подруг, их мертвые тела, слёзы, смешивающиеся с кровью. Она захлёбывалась рыданиями, всхлипывая так, что грудь ходила ходуном, а горло горело огнём.

За стеной продолжал биться Пашка. Его крики то затихали, то вспыхивали с новой силой — он звал её, хрипел что‑то неразборчивое, потом снова начинал колотить в стену, пока, видимо, не выбивался из сил. Затем — снова: удары, ругань, мольбы, тишина. Этот бесконечный цикл сводил с ума.

Юрка молчал. Его молчание было особенно пугающим — в нём чувствовалась обречённость, будто он уже смирился с тем, что происходит.

Яна оглохла от собственных криков и от воплей Пашки. Звуки доносились как сквозь толщу воды — приглушённые, размытые, будто кто‑то плотно заткнул уши ватой. В этой звуковой каше она едва различала периодические всхлипывания Кати.

— Пожалуйста, нет! — выкрикивала она время от времени, и каждый её возглас резал слух, напоминая о том, что кошмар продолжается.

Потом закричала Дашка. Так же пронзительно, как Юлька, — высоким, надрывным голосом, от которого внутри всё сжималось. Дашка… Самая мелкая в классе, всегда с двумя смешными хвостиками, широко распахнутыми наивными глазами, вечно улыбающаяся, доверчивая. Яна мысленно видела её лицо — испуганное, заплаканное, искажённое болью и ужасом.

Яна обессиленно лежала, зажмурив глаза, слушая, как Дашка кричит. Её голос то срывался на хрип, то звучал громче, то переходил в сдавленные всхлипы. Наконец она замолчала. Тишина, наступившая после её криков, была тяжелее всего.

В комнате пахло потом, кровью, страхом и мочой. Этот запах смешивался с другими, создавая тошнотворный, удушающий коктейль.