Книга Ты умрешь красивой, страница 45 – Юлия Лист

Они могли уснуть в одной кровати, читали друг другу вслух, лежа голышом, встречали рассвет в объятиях друг друга, но большего не случалось. Она знала, что кульминация их встреч должна подойти к главному, мужчина не может так долго сдерживать свои инстинкты, но оттягивала сладостный момент до вечера, потом до утра, потом опять до вечера — так все и тянулось. Оба ловили особенный кайф от одного только предвкушения, от объятий и прикосновений. Это как откупорить бутылку дорогого вина и ждать, когда оно подышит, а потом долго наслаждаться ароматом, прежде чем сделать первый глоток.

В тот вечер она лежала на животе в одних кружевных трусиках, обернувшись белой простыней, и читала его книгу — оставалось несколько глав. Он лежал на боку рядом, следя за ее взглядом, и ласкал светлую прядку волос у уха.

— Хочешь, я открою тебе одну тайну?

Она перевернулась на спину, лукаво на него поглядев.

— Комнату Синей Бороды?

Он наблюдал за ее искрящейся улыбкой и молчал. Потянувшись к столику у кровати за бокалом, она сделала большой глоток — страшно, лучше быть чуть пьянее обычного. Вино ударило в голову, смешавшись с волнением и азартом.

Упав на кровать, Вера раскинула руки. Комната приятно закружилась. Он приглушил свет торшера. Через мгновение она ощутила горячее прикосновение к своей шее и вздрогнула, изогнувшись дугой ему навстречу.

Он гладил ее тело, покрывшееся мурашками, сначала нежно, потом без ласки, как-то странно — будто мастер ощупывает новый для него материал, обводил контуры ключиц, сжимал шею, обхватывал пальцами талию. Заметив, что Вера напряглась, он медленно стянул трусики и стал целовать нежную кожу внутренней стороны бедер. Их освещало лишь сияние чертова колеса, проникающее в прямоугольные окна спальни. С улицы доносились шум машин и говор прохожих, звуки то приближались, то удалялись. Вскоре стало слышно лишь их частое и громкое дыхание. Сильной рукой он перевернул ее на живот, провел пальцами вдоль позвоночника.

— Ты не знакома с живописью Фрагонара? — прошептал он на ухо. Вера лежала, прижавшись щекой к подушке, чувствуя его тяжесть на себе и то, как он медленно раздвигает ей ноги. — Или, может, знаешь знаменитую картину Франсуа Буше?

— Она висит в Лувре? — выдохнула Вера, а пальцы его скользнули между ее ягодиц.

— Нет, в Старой Пинакотеке, в Мюнхене.

— Что же эта за картина?

— Портрет Мари-Луизы О’Мерфи.

— Ах, — она едва не вскричала, когда он силой развел ее ноги шире.

— «Обнаженная на кушетке»!

Вера почувствовала себя экспонатом в Лувре, лежащим на мраморной перине. Вино пьянило, под плотное покрывало заглянул страх, но его тотчас заслонили любопытство и страсть мотылька, летящего на свет свечи.

— Хочу эту картину… — выдохнул он ей в ухо. Она полулежала, разведя колени так широко, что было больно, спину он ей слегка изогнул, приподнял подбородок. Его руки летали по ее телу, будто у скульптора по податливой глине, то и дело заставляя дрожать от неожиданных прикосновений в самых нежных местах. Едва она напрягалась, он проводил рукой между ног, верными прикосновениями добиваясь от «глины» большей мягкости.

Вера зажмурилась, ожидая, что он вот-вот возьмет ее, но он поднялся с кровати, обошел ее и пальцами коснулся висков, поправив голову так, что его взору открывался знаменитый разворот в три четверти, считающийся самым любимым у художников. Вера тяжело задышала: было непросто сохранять изгиб спины, приподнятость ягодиц. Он держал два пальца под ее подбородком, вынуждая тянуться вверх всем телом. А потом опустил ладонь на поясницу, и она мягко осела в подушки животом и грудью.