Книга Ты умрешь красивой, страница 42 – Юлия Лист

Вера едва успевала что-то осознать, увидеть, впитать, понять глубокий смысл слов человека, который был в этих стенах, как у себя дома, в то время как она оказалась среди столь величайших работ впервые и чувствовала себя утопленником на дне морском. Ежегодные походы в Эрмитаж сразу вылетели из головы.

— Наверное, тот, которого Мадонна держит за плечо? — проронила Вера и не угадала. Она поняла это тотчас же по лукавым лучикам, засиявшим в уголках глаз Эрика.

— Иисус сидит рядом с ангелом и благословляет Иоанна, указывая на его голову, которая чуть позже полетит с плеч. Но это история — летопись смерти. А нас интересует мгновение жизни. Замри! Не дыши! — Он взял Веру за плечи, и у нее подогнулись колени.

— Если смотреть на картину долго, задержать на ней взгляд… — он едва слышно зашептал ей в ухо, — то можно увидеть, как шевелятся, дрожат пальцы Мадонны, как дышат младенцы, услышать плеск воды и шум в анемонах и фиалках, шелест крыльев ангела, обернутых красных полотном… Если они все наклонятся чуть ниже, то рухнут в пропасть, так она реалистично изображена.

— Вы правы, если бы не вы… Я бы пялилась на распиаренную Мону Лизу, совсем не обратив внимания на «Мадонну в скалах».

— А вот и сам Иоанн Креститель. — Он отпустил ее, указав на маленькое темное полотно слева. А потом вдруг встал спиной к стене, наклонил голову, растянул сжатые губы в улыбке и возвел палец к потолку, повторяя изображение на картине. — Похож?

Вера прыснула.

— Если поработать бритвой.

— Ну уж куда мне? — Он взял ее под руку. — Есть здесь одно секретное место… Хотите посмотреть?

— Спрашиваете! Конечно, хочу, — ответила Вера, про себя добавив, что готова идти за ним хоть на край света.

— Вы не обидитесь, если не покажу вам Рембрандта? — Они опять зашагали сквозь залы. — Я не люблю его живопись. Он кажется мне ужасно гнусным и пошлым. Особенно омерзительны его офорты. Он писал уродство… Гойя тоже писал уродство, но оно было духовное, возвышенное. А уродство Рембрандта — плотское. Плоть и без того… Плоть надо изображать… — Он не договорил, видно, решив, что зашел в своей искренности слишком далеко. — Я покажу вам Ватто. Здешние его картины на самом деле скучные. Но он был членом Королевской академии, считается основоположником рококо. Есть одна картина… вот она чудо какая живая. Догадываетесь?

Они бежали вниз по широкой каменной лестнице. Вера едва успевала слушать и разглядывать беломраморные скульптуры, которых здесь было великое множество, — разбегались глаза. Фигуры прятались всюду: высились на пьедесталах у лестниц, выглядывали из арок и больших круглых колонн, стояли в простенках, лежали на мраморных диванах, висели на мраморных позорных столбах.

Когда они пересекали залы с расписными потолками, у Веры кружилась голова от изобилия рюш и кружев эпохи экстравагантного барокко. В галерее Аполлона она чуть не поскользнулась на натертом паркете и не свернула шею, разглядывая фрески в плафонах, выполненные в технике гризайль, — роспись не отличить от барельефа, до того иллюзия великолепно исполнена!

В этих стенах ходил сам Людовик XIV!

Из крыла Дэнон они должны были попасть обратно в крыло Ришелье. Зал Ватто находился то ли на третьем, то ли на втором этаже. Вера уже давно потерялась бы, застряв еще вначале, где-нибудь в квадратном пространстве, увенчанном пирамидальным куполом многоступенчатого двора Марли. Или так бы и топталась в крыле Сюлли, где недавно были обнаружены самые древние остатки Лувра — настоящий донжон, — не подозревая, что за ним следуют залы и галереи, которым нет конца.