Книга Синдром Гоголя, страница 48 – Юлия Лист

Зимин остался у двери, припал плечом к косяку, прижав руку к правому боку. Никак не мог отдышаться.

— Что такое, преосвященный? – буркнул недовольно Плясовских, с презрением оттопырив губу и неприлично искоса на того глядя.

— Нельзя анатомировать, ни в коем случае нельзя, – священнослужитель продолжал вытягивать руку вперед в порыве защитить Кошелева от варварского покушения. – Карл Эдуардович болен был с детства. Быть может, не умер он. А спит! Только спит. Впал в летаргический сон. Я знаю его еще мальчишкой. Здешний он. Вы, товарищ Плясовских, начальником милиции к нам третьего года поставлены. А Карлик наш… он здесь вырос. И я часто был свидетелем его приступов. Идет себе и вдруг падает, ни жив ни мертв!

Названный преосвященным замолчал, запнувшись, потупившись и опустив руку. Судя по панагии, был он архиереем, но чрезвычайно молодым для такого высокого сана – нет и сорока на вид. Произнеся последнее слово, он вдруг сник. Его взгляд упал на белое с цианозным отливом лицо Кошелева. Склонил голову и долго смотрел на белые пряди волос, спутанные и упавшие на лоб, на светлые брови, заостренный нос, аккуратно выстриженные усы, на бледные, чуть приоткрытые губы. Но самым тяжелым было – и Грених старательно избегал того – глядеть в выпученные, светлые, с расширенными от гашиша зрачками глаза писателя. При приступе нарколепсии больной мог находиться в полном сознании, видеть и слышать все, что происходит вокруг. Было страшно думать, что сейчас весь разговор о предстоящем вскрытии Кошелев слышал с величайшей ясностью, но не мог за себя заступиться.

Сделав шаг к анатомическому столу, святой отец накрыл ладонью веки покойника. Под осторожным прикосновением, под этим едва уловимым и преисполненным какого-то священного волшебства движением пальцев, глаза Кошелева закрылись. И сам покойный тоже сник, будто разом уменьшившись в размерах, будто с него спало небывалое прежде напряжение. Возможно, эффект живого ему придавали распахнутые в удивленном недоумении глаза и эта желтая, выпученная склера, хрусталики зрачков, должно быть, хранивших предсмертную картину, а может, и наблюдавших за теми, кто его окружал.

Слизистая глазных белков была пересушена, заметил про себя Грених, – а это один из признаков смерти.

Повисла пауза.

Приход святого отца, его жест и прикрытые веки покойного под его ладонью заставили всех будто и позабыть, зачем здесь собрались и о готовившемся вскрытии, мысленно обратиться уже к другой теме – будущих похорон, хрупкости жизни и бренности человеческого тела.

— Часто вы наблюдали у него приступы нарколепсии? – очень неловко и даже резко нарушил тишину Константин Федорович.

И санитар, и святой отец, оба милиционера, начальник милиции и даже полуживой Зимин, оставшийся у дверного проема, вскинули головы, разом обратившись взглядом к Грениху, будто он сказал какую-то непристойность.

— Вам, вероятно, лучше известно, как этот недуг величается в научном мире. Но наш лекарь звал его летаргией, – ответил преосвященный.

— Позвольте, – прервал дотошный Грених, задетый невежеством святого отца, – но летаргическим сном называют состояние, при котором не утеряны витальные процессы в теле, невзирая на кажущуюся неподвижность. Летаргия – глубокий сон без двигательных способностей. Дыхание, сердцебиение сохраняются. А вот нарколепсия еще не изучена.