Книга Синдром Гоголя, страница 45 – Юлия Лист

Грених, поглощенный созерцанием пишущей машинки, медленно перевел взгляд с нее на начальника милиции.

— Что?

— Не проведете вскрытие? – Плясовских умоляюще изогнул бровь.

— Аркадий Аркадьевич, при всем глубоком почтении… но я не имею права! Я здесь проездом.

— Тиш-ше, – начальник милиции подхватил Константина Федоровича под локоть и увел от двери. – Вы скальпель держать умеете? Умеете! Держали когда-нибудь? Держали! Вы – судебный медик из Москвы. Проведите вскрытие!

— Держать-то держал… – передразнил его профессор, на ходу соображая, что говорить, как откреститься от неминуемой катастрофы. Если он коснется секционным ножом тела, то тем самым не только втянет себя в неприятное дело, но навлечет еще большее подозрение. И закончится история самым нелепейшим образом – Грениха обвинят в том, что он составил литератору компанию в его ночной вакханалии. Что тогда станется с Майкой?

— Делайте запрос начальнику уездной милиции, тот пусть делает запрос в Москву. Без особого разрешения скальпель взять в руки не имею права.

— Давайте договоримся? Вы мне поможете, а я – вам. О том, что вы последним Кошелева видели, в протоколе указывать не станем. Там, кажется, сестрица вейсовская заходила после вас, воды принести. Ее последней и запишем. А вы кой-какое анатомирование проведете. Надрез сделаете, поковыряете скальпелем для приличия, напишем, что это Зворыкин ковырял. А?

— Неужели у вас нет судебных медиков? Ни одного на целый уезд?

— Нету! – заломил руки Плясовских. – Вообразите мое положение! Мне что прикажете, опять в уездное милицейское управление рапорт на Зворыкина подавать. Бесполезно, только выговором все кончится. И врача мне не предоставят, потому что их нет. Разве что опять студента, который сбежит через пару месяцев. А тут убита личность, в Москве известная. Да еще и в литературных, чтоб их, кругах. Если не поспеем как самоубийство оформить и похоронить скорее, набегут всякие корреспонденты, кинохроникеры. И все – тихой и безмятежной жизни нашего городка конец.

— Это противозаконно! А если он убит? – Грених был все еще настроен с прежней прочной решительностью и имел несокрушимые намерения отказать. Но в то же время… тот факт, что он был последним, кто видел Кошелева живым, налагает на него массу ответственности. И проведи вскрытие какой-нибудь сельский врач, ничего не понимающий ни в отравлениях, ни в инфекциях, ни в заболеваниях, не способный одно отличить от другого, кто знает, как пойдет следствие и какой у него будет итог?

— Покамест в Зелемске закон – это я, даже председатель здесь меньшим весом обладает, – приобняв за плечи, заговорщицки выдохнул в ухо Грениху Плясовских. – У нас так не всегда, честно. Это просто стечение обстоятельств. После чистки в декабре на участках ужасный некомплект, остались одни малообразованные или желторотые агенты 11-го разряда, едва кончавшие школу для подготовки младшего командного состава. Сидят – бумажки перебирают.

Грених вздохнул, вспомнив семнадцатилетних юнцов, которых учил делать вскрытия, треть из них неизбежно падала в обморок – не спасал ни красный значок в виде знамени с надписью «КИМ»^[23], ни знание назубок устава РКСМ. С приходом новой власти его зачислили научным сотрудником в Кабинет судебной экспертизы и консультантом в Московский губсуд, оставив пока профессорскую должность, разве только лишив ее приставки: экстраординарный. В довесок выдали целый выводок стажеров, планировали вернуть часы лекций на факультете общественных наук. Советская власть непременно желала вырастить новое поколение специалистов судебного дела. Для этого им были нужны вот такие, как он, потерянные, старорежимные призраки прошлого, сочувствующие революции, не знающие, куда примкнуть, мизерабли^[24].