Книга Синдром Гоголя, страница 50 – Юлия Лист

— Вскрытие делать никак… – взмолился святой отец, – никак нельзя делать. А коли не умер Карл? Что тогда? Вы вскроете его, и после таких ран он окончательно вознесется.

— Справедливо, – согласился Грених с серьезным лицом. – В особенности после трепанации черепной коробки.

Он все еще продолжал пристально разглядывать тело, пытаясь по оттенку цвета трупных пятнен определить хоть слабый намек на то, какую природу те имели, наступила ли стадия имбибиции. Кровь, циркулирующая по венам и артериям, останавливалась, легкие переставали насыщать ее кислородом, что неизбежно приводило к внешним изменениям.

— Что ж, батюшка дорогой, – издевательски сложил руки начальник милиции. – Коли так, вы возьмете на себя ответственность? Будем ждать, так сказать, когда природа сама ясно укажет нам, что товарищ Кошелев почил? А в протокол я так и напишу, дескать, отец Михаил вскрытию воспрепятствовал, бросился в ноги и умолял не резать Карлика.

Лицо преосвященного на мгновение омрачилось, он мягко опустил веки, чуть поджал губы, слова милиционера задели его. Он продолжал верить, что Карл Эдуардович лишь впал в глубокий сон. Что до Грениха, то он совершенно не знал, как поступить в такой неловкой и неразрешимой ситуации. Тут любой специалист, даже покойный Сербский, пришел бы в замешательство. Случаи нарколепсии были чрезвычайно редки.

— Мы можем позволить себе трое суток ожидания, – сказал Грених. – Но потом вряд ли получится установить точную причину смерти. И протоколы будут изобиловать пустотами. Не думаю, что уездной милиции это придется по вкусу.

— Нет, отчего же. Владыка оставит расписку, что настоял на своем. Напишет, так и так – настаивает на летаргии. Пусть потом сам перед верхами ответ несет.

— А если Кошелев убит? – упрямо настаивал Грених. – Если этот синюшный оттенок лица, шеи и плеч говорит об отравлении, асфиксии? Его могли задушить во сне подушкой, вколоть в прямую кишку яд, подлить его за ужином.

И с отчаянием вдруг вспомнил, как нашел в апартаментах графин с водой, после которой Кошелев стал трястись в лихорадке, кричать, что слепнет, и утверждать, что видит кого-то в углу номера, вспомнил, как сам же сполоснул бокал, сам же налил эту воду. Может, в ней-то и был яд, заставивший Кошелева пылать и биться в истерике? Но ведь Грених терпеливо дождался, когда неведомый приступ минует, и ушел, убедившись, что тот уснул…

Начальник медленно развернулся к Константину Федоровичу и уставился на него в упор.

— Кошелев злоупотреблял курительными смесями, – парировал он, но не слишком уверенно. Голос милиционера дрогнул, он почесал шею под тугим воротничком гимнастерки. Но тотчас подозрительно поглядел на владыку. – И кому бы понадобилось убивать Кошелева? Кому он здесь нужен?

— Он собирался получить наследство. Сестрино, – выдавил Грених. Пока он не отдавал себе отчета, зачем во все это вмешивается. Но подспудное, неизгладимое, дотошное правдолюбие заглушило на мгновение голос разума, который наверняка не позднее как через четверть часа даст о себе знать и изольет на голову Грениха фонтаны сожаления и упреков. Зачем было лезть во все это!

— Ах, ну да… – промямлил начальник милиции, вновь потянувшись к шее. – Сестрица.

— Бумажная фабрика… – напомнил Грених, ожидая, что начальник милиции наконец прояснит ситуацию с наследством, всех разом успокоив новостью, что фабрика давно перешла государству.