Книга Во сне и наяву, страница 43 – Татьяна Бочарова

Наконец он недовольно поморщился и с пренебрежением вынес вердикт:

— Совсем малышня. Тебе сколько стукнуло-то?

— Одиннадцать, – пролепетала я враз осипшим голосом.

Парень усмехнулся.

— Что-то припозднилась ты с развитием. Гладильная доска, да и только. Некоторые девчонки в твои годы уже о-го-го какие.

Я молчала, виновато понурив голову.

— Ну ладно, – смягчился Ахилл, глядя на мою убитую физиономию, – дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. – Он слегка нахмурился, словно обдумывая что-то важное, затем посмотрел на меня в упор. – Ты вот что, скажи честно – я ведь тебе понравился? Ну, говори, не стесняйся.

— П-понравился, – шепнула я, готовая провалиться сквозь землю от смущения.

Его губы дрогнули в улыбке.

— Хочешь быть моим другом?

— Я?! – Мне показалось, что я ослышалась.

— А здесь есть кто-то еще, кроме нас с тобой? – Он откровенно забавлялся, но я, по простодушию не понимая этого, на всякий случай обернулась по сторонам.

Тут греческий полубог окончательно развеселился, лицо его утратило напряженность, подбородок расслабился.

— Ну и умора. – Он засмеялся и легонько дернул меня за оборку платья. – Детсад. – Но тут же взгляд его снова посуровел. – Все, хватит. Слушай внимательно, я с тобой серьезно говорю. Ты любишь этот ваш интернат? Нравится тебе здесь?

— Да. – Я поспешно кивнула.

— Ну а мне здесь не нравится, – произнес он резко. – Совсем, поняла? Хреново тут, хоть волком вой. И ни одного нормального человека кругом, одни придурки. Раз уж пришла сюда, давай дружить. Приходить ко мне будешь?

— Буду! – выпалила я и внезапно, повинуясь какой-то неодолимой силе, порывисто обняла его за шею и чмокнула куда-то между ухом и подбородком.

Что-то происходило со мной, невероятное, необъяснимое. Я будто переродилась, стала совершенно иной – иной настолько, что не отдавала полного отчета в своих поступках.

Во взгляде моего античного героя мелькнуло неподдельное удивление. Он хитро прищурился и покачал головой:

— А ты вообще-то та еще птичка. Что-то в тебе есть, ей-богу! Недаром шатаешься в одиночку по темным коридорам.

Я поняла эти слова как похвалу, и мое сердце наполнилось радостью. Никогда еще мне не было так хорошо, легко и светло.

Я стояла и несмело улыбалась, теребя пальцами край нового платья.

Он тоже улыбнулся, миролюбиво, без насмешки или издевки.

— Ты кто хоть? Как звать?

— Василиса.

— И имя-то дурацкое. Коротко получается Васька, что ли?

Я кивнула, отчаянно волнуясь, как бы Ахилл не разочаровался во мне из-за никудышного имени.

Он подумал немного и сказал:

— Если будешь хорошей девочкой, можно называть тебя Васильком. Не против?

— Нет.

— Ну и прекрасно. А сейчас двигай отсюда, тебя небось уже обыскались. Обнаружат тут у меня, потом неприятностей не оберешься. Завтра с утра приходи. Палату запомнила?

— Да. Третья.

— Молодец. – Его лицо снова приняло насмешливое выражение. – Гуд бай, Василек.

— Гуд бай…

Я вышла за дверь. Щеки мои полыхали, словно по ним хлестали крапивой. В груди что-то теснилось, не давая сделать вдох.

Тихо-тихо, крадучись, как мышь, я сбежала по лестнице и заглянула в столовую. Народ вовсю веселился: кто-то пел песни под баян, кто-то лихо отплясывал «цыганочку», в центре зала играли в излюбленный «ручеек».

Я окинула помещение стремительным взглядом и тут же узрела Анфису. Она сидела у окна, окруженная кучкой ребят и нянечек, рядом с баянистом, дядей Володей, и подпевала высоким мелодичным голосом «Шумел камыш». Глаза ее были затуманены, лицо горело, из гладкой прически на лоб и щеки выбилось несколько вольных прядей.