Книга Во сне и наяву, страница 128 – Татьяна Бочарова

Назавтра без трех минут двенадцать я сидела в трактире «Елки-палки», за вторым столиком в ряду у окна. Как я и предполагала, он оказался занят, но стоило мне произнести имя и фамилию моего телефонного знакомого, как метрдотель, подобострастно кивнув, тут же подскочил к сидевшей за столиком паре, что-то шепнул на ухо мужчине, и через минуту место было свободно.

Я сидела, закинув ногу на ногу, курила легкую ментоловую сигарету и глядела в окно на разноцветный поток машин, несущийся по бульвару.

— Добрый день, – раздалось над моим ухом.

Я медленно обернулась. У столика стоял мужчина лет тридцати, безукоризненно одетый, с ярко-рыжей копной на голове и живыми серыми глазами.

Я была ошеломлена. На фотографии он выглядел гораздо старше, я предполагала, что ему, по крайней мере, не меньше сорока – для преподавателя вуза это и так очень мало.

— Здравствуйте.

Мужчина уверенным жестом отодвинул стул и сел.

— Вы, как я понимаю, и есть Лидия Чернышова.

— Да. А вы – Валерий Павлович?

— Именно. Вас что-то напрягает? – Он улыбнулся.

— Если честно, ваш возраст.

— Не хватает лет эдак двадцати для нужного имиджа? – Рыжий хитровато прищурился.

Почему-то его лицо вдруг показалось мне смутно знакомым. Ей-богу, я где-то видела эти рыжие непослушные вихры, светлые глаза в щеточке коротких ресниц… Даже голос, не искаженный телефонной мембраной, показался мне до боли знакомым.

«Наваждение какое-то», – недоуменно подумала я.

— Что вам заказать? – спросил Рыжий.

— Чашку капучино и стакан минералки.

— Маловато. – Он покачал головой. – Фигуру бережете?

— Конечно.

— Фигура у вас дай боже, – произнес он уважительно.

Снова меня будто что-то кольнуло. Я смотрела на своего собеседника и так, и этак, изо всех сил напрягала память, но так ничего и не смогла понять.

Подоспел официант с блокнотом. Валерий Павлович продиктовал заказ.

— Ну-с, так о чем же вы собираетесь меня расспрашивать, хорошая девушка Лида? Знаете такое стихотворение?

— Знаю. Только не помню, кто его написал.

— Неудивительно. Ваше поколение, кажется, вообще не интересуется поэзией. Только детективы, триллеры, боевики.

— Мне кажется, вы сами недалеко ушли от нашего поколения. – Я лукаво улыбнулась.

— По возрасту да, – ответил он серьезно, – а вот по вкусам я сильно отличаюсь даже от своих ровесников. Люблю старое кино, читаю книги о Второй мировой, обожаю Светлова, Симонова.

— Откуда же у вас такие литературные пристрастия? – поинтересовалась я шутливо.

Его лицо просветлело.

— От мамы. Она родила меня поздно, растила одна, без отца, в армию писала такие письма – весь взвод читал и плакал.

— Вы служили?

— Да. Я демобилизовался в девяносто четвертом, в ноябре.

У меня вдруг потемнело в глазах. Потом темнота рассеялась, и я будто бы издали услышала грубоватый юношеский басок, приказывающий: «Стой! Стоять! Куда ты, дура?»

Рыжие вихры, ласковые серые глаза, защитная куртка, жесткая ткань которой слегка оцарапала щеку…

Это был Валерка! Несомненно, он, солдатик, спасший меня от преследования тетки в каракуле! Валерка, который потом носил мне в больницу мамины пироги и банки с вареньем.

Первым побуждением было бежать. Вскочить со стула, вылететь в дверь и мчаться, мчаться без оглядки, пока я не окажусь дома.

Я машинально дернулась, но тут же застыла на месте.