Книга Во сне и наяву, страница 125 – Татьяна Бочарова

На этом, правда, его интерес к моей персоне закончился.

Я лежала в кровати, тупо уставившись в экран, грызла дольки ананаса, казавшиеся мне совсем безвкусными, и ужасалась себе.

В отличие от того давнего случая с Михой, когда моя совесть спокойно дремала, сейчас я отлично осознавала, что совершила настоящее преступление, злодейство. Счастье еще, что врачихе «Скорой» не пришло в голову вызвать милицию. Конечно, никаких улик против меня не было, но что стало бы, начни они разбираться, кто я такая на самом деле, где прописана, с кем живу?

При одной мысли о том, что Сергей уже мог умереть по моей вине, я холодела с головы до ног. Я ругала себя тварью, выродком, убийцей, желала себе смерти, но если бы в этот момент меня спросили, буду ли еще я ради Толика заниматься чем-то подобным, не задумываясь ответила бы: «Буду».

У меня просто не было выбора. Теперь, окончательно утратив собственную личность, я принадлежала ему целиком и полностью…

Когда я наконец поправилась, в голове Толика уже созревал новый, смелый и хитроумный план.

Я оказалась права: это было лишь начало. А дальше – понеслось, поехало. Появлялись клиенты, их нужно было окучивать, обрабатывать, дожимать до необходимой кондиции или откровенно устранять.

Мы разрабатывали гениальные по сложности и дерзости проекты, Толик щедро финансировал их, а я без колебаний воплощала в жизнь.

Через год Толик полностью вернул кредит, еще через полгода купил новую «Хонду», а спустя семь месяцев мы распрощались с бабкой и переехали в отдельную двухкомнатную квартиру, отделанную по последнему писку моды.

К тому времени я немного свыклась со своей новой ролью и даже стала находить в ней некие привлекательные стороны. Толик одевал и обувал меня с шиком, кормил вкусной и полезной для здоровья пищей, не скупился на дорогие подарки и веселые развлечения.

Ночами, находясь рядом с ним, я была на седьмом небе от блаженства. И лишь когда он, удовлетворив свои желания, крепко засыпал, я, мучимая бессонницей, часами лежала в темноте наедине со своими тайными мыслями.

Тогда, в эти бесконечные, тоскливые ночные часы, я все чаще вспоминала интернат, Жанну, Германа Львовича, Анфису. Последнюю – особенно. Я даже не знала, жива ли она или, может быть, умерла от своих многочисленных болезней. Я закрывала глаза и представляла, что бы сказала Анфиса, увидев, кем я стала.

А ведь она знала обо всем с самого начала, чувствовала, чем закончится моя привязанность к Толику, пыталась предостеречь, помешать. И не могла.

Мне хотелось заплакать, но за последние полтора года я разучилась. Глаза мои были абсолютно сухими, и, как ни силилась, я не смогла выдавить ни слезинки.

Потом я наконец засыпала, но мои удивительные сны мне больше не снились. Да и зачем – все они сбылись и стали явью. Я была красива, богата, запросто болтала на иностранном языке, обсуждала модные выставки и концерты, кружила голову солидным деловым мужчинам – и все это с тяжелым камнем на сердце, с гнетущим чувством собственной вины и низости…

При этом моя любовь к Толику ничуть не уменьшалась, была все такой же неистовой, преданной, как и в детстве, когда истоком ее служила жалость к его одиночеству и обездоленности.

Мне казалось, я изучила каждый его жест, каждый взгляд, каждый вздох. Я могла без труда угадывать по его лицу, когда он только начинал сердиться, знала, что иногда по утрам и вечерам его беспокоят боли в израненной спине, что от холода у него немеют ноги – хоть Толик практически никогда не говорил об этом.