Книга Соло для влюбленных, страница 110 – Татьяна Бочарова

— Лепехов об этом еще неделю назад говорил, – проговорила Лариса, радуясь, что Мила перестала дуться. – Все правильно. Сентябрь, нормальные театры только-только с гастролей вернулись либо из отпуска, а тут – премьера, да еще Верди, и в авторской интерпретации. Немудрено, что народ кинулся скупать билеты. Мишка задумал все грамотно, с максимальной выгодой для коллектива.

— Народ еще и на Ситникова идет. – Мила зашла в гримерку и бухнула тяжелую, битком набитую сумку на стол. – И он не ошибется, заверяю тебя.

— Кто не ошибется? – со смехом уточнила Лариса. – Глеб? Или народ? Смотри, не раздолбай казенное имущество. У тебя там кирпичи, что ли?

— Просто туфли, да еще три килограмма яблок. Сережкина крестная позавчера с дачи привезла целый мешок. Гниют, заразы, не по дням, а по часам. Здесь самые отборные. Посмотрю, как вы в антракте будете их лопать всей оравой! – Мила сделала паузу, хитро поглядела на подругу и добавила: – Я имела в виду, конечно, народ. Народ идет на лауреата Гран-при Всероссийского конкурса.

— Хочешь сказать, что весь ажиотаж лишь из-за Глеба, а мы – так, сбоку припека? – удивилась Лариса. – По-моему, Лепехов так вовсе не считает.

— И тем не менее он пригласил на Герцога именно Ситникова. Не сомневайся, это решение ему в голову пришло давно, сразу после конкурса, просто он предпочитал никому о нем не говорить раньше срока.

— Да ладно, – Лариса улыбнулась, – пригласил и пригласил. Не хватало нам из-за этого поссориться. Если ты считаешь, что мы обязаны своим успехом исключительно Глебу, то пускай, хотя я, честно говоря, думаю иначе. Тушь дать?

— Давай, – согласилась Мила, протягивая руку.

Лариса отметила про себя, что слова, сказанные Милой о Глебе, ей приятны. Конечно, так и есть, он – настоящая звезда, она поняла это еще на первой репетиции. Однако хвалить его вслух не станет, пусть лучше это делают другие.

При мысли о том, что она скоро увидит Глеба, Лариса почувствовала радостное волнение. Как она могла подозревать его в таких ужасных вещах, лишать себя удовольствия от встреч с ним, убегать, прятаться? Сегодня, сразу после спектакля, они будут вместе, и не останется между ними больше тайн, недомолвок, обид. Ничего, что бы портило их отношения.

Лариса на мгновение мечтательно прикрыла глаза и принялась переодеваться.

Премьера началась, как всегда, неожиданно, хотя ее ждали долгие недели, готовились, сотни раз прокручивали в воображении мельчайшие детали и подробности каждой сцены.

Приблизительно с половины третьего начало накатывать как снежный ком: пустынный вестибюль наполнился гулкими голосами, тихим смехом, терпким запахом духов, у дверей в зал появилась старенькая театральная билетерша тетя Катя. На носу ее были очки в блестящей оправе с толстыми, выпуклыми стеклами, голову украшала прическа из седых, тщательно завитых локонов. Затем коридор, ведущий к артистическим, опустел, а из зала стали доноситься первые, еще нестройные звуки оркестра.

И наконец в пустом, полутемном и тихом коридоре появился Лепехов. Он был во фраке, ослепительно‑белой рубашке и галстуке, повязанном с идеальной ровностью и симметричностью, но в лице его не осталось ни кровинки. Губы Лепехова были искусаны, руки тряслись. Он поочередно заглянул во все пять гримерок, расположенных одна за другой по коридору. Никто из певцов не удивился виду главрежа. Все знали: с Лепеховым так бывает перед каждой премьерой, особенно той, которая обещает наибольший успех. Мишка мог на репетициях кричать не своим голосом, выделывать немыслимые кульбиты, говорить самые льстивые комплименты, петь, плясать – что угодно. Но все это заканчивалось вместе с генеральной репетицией. А дальше глазам труппы представлялся некто бледный как смерть, бормочущий несвязный бред.