Книга Запах смерти, страница 71 – Эндрю Тэйлор

В Нью-Йорке был только один театр, расположенный на Джон-стрит. Иногда в порыве верноподданнического энтузиазма его называли Королевским театром, что было слишком громким названием для безобразного здания из красного кирпича ненамного лучше амбара. Театр находился в двадцати ярдах от дороги; крытый переход вел с улицы прямо до его двустворчатых дверей. Переход представлял собой ветхую деревянную постройку с протекающей в дождливую погоду крышей. Во всем этом сооружении и впрямь было нечто временное.

Впрочем, я вскоре обнаружил, что само по себе покровительство театру считалось достойным уважения и расценивалось как знак лояльности короне. Драматические представления устраивались джентльменами из армии и флота с чисто благотворительной целью вспомоществования вдовам и осиротевшим детям павших на поле брани. Нью-йоркские дамы были особенно счастливы поддержать театральное представление, поскольку все роли, как мужские, так и женские, превосходно исполняли бравые военные, многие из которых были молодыми, красивыми, с большими связями и неженатыми.

В пятницу, 26 февраля мистер Таунли отправил на Уоррен-стрит свою коляску, чтобы отвезти нас всех в театр. Впрочем, пешком мы дошли бы туда гораздо быстрее, так как театр находился совсем недалеко, а экипажей на углу Бродвея скопилось так много, что нам пришлось четверть часа стоять в очереди, чтобы свернуть на Джон-стрит.

Когда мы наконец прибыли в театр, нас уже ждали мистер Таунли и майор Марриот, добравшиеся туда самостоятельно. Мы протиснулись сквозь толпу в фойе к лестнице, которая вела к ложам. Мистер Таунли сообщил, что продано по меньшей мере восемьсот билетов и желающих попасть в театр гораздо больше.

В зале было два ряда лож верхнего и нижнего яруса. Мистер Таунли абонировал одну из самых больших лож нижнего яруса с двумя рядами кресел с рахитичными позолоченными ножками; оттуда зрители могли видеть не только сцену, но и оркестровую яму. Ложа была рассчитана на восемь человек, но мы с трудом уместились там вшестером.

Театр сиял огнями, внутри было очень тепло. Публика явно пришла сюда себя показать и на людей посмотреть. Пока мы занимали свои места, Таунли раскланивался со знакомыми. Он сел по правую руку от миссис Арабеллы, Марриот – по левую; рядом с ним расположился судья.

Мы с капитаном Винтуром устроились прямо за ними. Капитан болтал не переставая. В тот вечер он отлично пообедал, и его не слишком прельщало, как он шепотом признался мне, смотреть на весь этот фантастический бред. Насколько он знал, это была пьеса о женщине, которой стоило быть благоразумнее, и о выскочке-негре, которого следовало как следует высечь и отправить на галеры, или что там в наши дни с ними принято делать.

Но когда началось представление, природа наконец взяла свое: он задремал и к началу второго акта уже вовсю храпел. Миссис Арабелле даже пришлось повернуться и ткнуть его веером в бок, отчего капитан, что-то пролопотав, задышал более ровно. При этом она перехватила мой взгляд, и мы обменялись улыбками. Чему я ужасно обрадовался, так как в результате моих неуклюжих расспросов о Роджере Пикетте между нами возникла странная холодность.

Должен признаться, после этого я не слишком следил за ходом действия пьесы. Меня отвлекала близость миссис Арабеллы в полумраке ложи. Я не мог отвести глаз от ее затылка, изящного изгиба шеи, плавной линии плеч.