Книга Запах смерти, страница 200 – Эндрю Тэйлор

Примерно два года спустя Пикетт появился в Нью-Йорке, на сей раз под личиной беженца-лоялиста. Когда он пришел с визитом на Уоррен-стрит, его увидела Мириам. Она наверняка понимала, что Пикетт угрожал счастью хозяйки, а если Мириам и была кому-то предана, то в первую очередь миссис Арабелле. Она сообщила обо всем Ювеналу, своему любовнику и отцу ее дочери.

Это не было досужими домыслами, у меня имелись доказательства. Когда мы с Марриотом во второй раз пришли осмотреть жилье Пикетта, служанка-мулатка сообщила нам, что в день убийства Пикетта высокий негр в красном мундире, с изуродованным шрамами лицом, принес ему письмо, вероятно с приглашением на рандеву, скорее всего в Холщовом городе, где мы и нашли тело.

Однако, и это все в корне меняло, Ювенал ничего не знал о золоте или о шкатулке с диковинками. Как и миссис Арабелла, пока я не открыл ей глаза.

В отличие от Ноака и Таунли.

И чем больше я раздумывал над этим, тем сильнее укреплялся во мнении, что именно золото побудило Ноака с Таунли приступить к активным действиям. Не оставалось каких-либо сомнений в том, что они знали друг друга раньше, еще до того, как я познакомился с Ноаком на борту пакетбота, направлявшегося в Америку. Я также совершенно не сомневался, что они замыслили использовать меня в качестве слепого орудия, чтобы создать видимость случайного знакомства в Нью-Йорке. Впрочем, они выбрали меня совсем по другой причине: поскольку я собирался поселиться на Уоррен-стрит, это открывало им двери в дом Винтуров.

Что еще могло привлечь эту парочку на Уоррен-стрит, кроме золота? Иначе зачем Ноаку было проводить там столько времени? Иначе зачем ему понадобилось рыться в бумагах судьи и в комнате миссис Арабеллы?

Конгресс отчаянно нуждался в золоте. Революцию невозможно оплачивать бумажными деньгами. И перспектива дать в руки повстанцев источник золота сама по себе делала любой риск оправданным, любой шанс – сто́ящим попытки его предпринять.

Я свернул на Уоррен-стрит и сразу попал в объятия сильного бокового ветра, который едва не свалил меня с ног и встряхнул мне голову, отчего в ней тотчас же возникли кое-какие сомнения. Итак, я мог объяснить большинство поступков Ювенала, хотя далеко не все. Неужели он действительно находился в сговоре с Таунли? Верилось с трудом. А как тогда объяснить, что нападение на меня было приурочено к моменту моего ухода от миссис Чоули?

Ювенал мертв. А мертвые молчат. Вернувшись домой, я сразу разбужу Арабеллу, и вместе мы добьемся от Мириам правды.

Я поднялся по лестнице и забарабанил в дверь.

А как насчет игральных костей? Были ли и они тоже неким пробелом в общей картине?

Дверь, закрытая на цепочку, приоткрылась на дюйм или два. В образовавшейся щели появилось лицо привратника. На меня, вероятно, упал луч света из холла, и я увидел, что привратник не может скрыть своего изумления.

— Ради всего святого, приятель, впусти меня в дом! Я до смерти замерз!

В холле висело зеркало в потускневшей позолоченной раме с двумя канделябрами с обеих сторон. И пока привратник снимал с меня плащ, я поймал свое отражение. На улице я бы сам себя не узнал, ибо я представлял собой зрелище, достойное ярмарочного балагана.

Без шляпы и парика моя голова блестела, как череп мертвеца. Глаза глубоко запали. На правой щеке горела жуткая ярко-красная полоса. Я походил на краснокожего индейца или, хуже того, на дикаря, на одного из тех взращенных лишь светом природы диких созданий, которые выходят из лесных глубин, одновременно и очаровывая, и ужасая ученых.