Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 110 – Анастасия Энковская

Это был Костя.

Только в чужом времени. В чужой одежде. В чужой раме. С чуть более длинными волосами, с тем же упрямым ртом, тем же взглядом, от которого у меня еще на Земле начинало подкашиваться все внутреннее равновесие. Даже линия бровей, даже эта привычная серьезность в глазах, будто он и на портрете уже знает больше всех вокруг, но не видит смысла тратить слова зря.

Я в ужасе села в ближайшее кресло.

Не аккуратно. Просто опустилась, потому что ноги вдруг перестали быть надежной частью моего организма.

И смотрела. Не отрываясь. Потому что если бы отвела взгляд, то, кажется, закричала бы.

Арден

К дому я вошел с тем редким, почти опасным для здравого смысла состоянием, которое мужчина моего положения не должен был бы в себе поощрять. Надежда. Не та мягкая, туманная, бессильная надежда, которой утешают себя юнцы, еще не научившиеся отличать желание от реальности. И не та глупая самоуверенность, с которой многие мужчины смотрят на женщину и заранее считают ее уже наполовину покоренной, если она перестала смотреть на них с откровенной ненавистью. Нет. Моя надежда была иного рода — спокойнее, холоднее, выстроеннее. Я видел перемены. В Алине. В ее взгляде. В том, как она начала говорить со мной, когда перестала каждый разговор превращать в открытое сопротивление. В том, что она уже не отшатывалась от самого факта моего присутствия. В том, что научилась слушать. Отвечать. Иногда — не только спорить, но и думать вместе со мной.

Этого было мало для победы. Но достаточно, чтобы мужчина, который привык оценивать ситуацию не по мечтам, а по признакам, признал: время все-таки не прошло впустую.

К тому же сегодня был бал.

Праздник лета в моем доме, в моем замке, среди моего мира — не обрывки его, не сад у ее временного жилища, не кухня со служанками и странными земными супами, не поездка по рынку под охраной, а сам центр. Сердце. То место, где сила рода уже не скрыта и не разбавлена бытовой жизнью, а видна во всем сразу — в свете, в камне, в золоте, в людях, в музыке, в том, как пространство подчинено тебе еще до того, как ты в него вошел.

Я не был наивен настолько, чтобы ждать чуда от одного вечера. Но рассчитывал на впечатление. На то, что Алина, как бы ни держалась, как бы ни сопротивлялась самой мысли о союзе со мной, все же увидит то, что я ей предлагаю не только как закон и порядок, но и как жизнь. Большую. Сильную. Богатую. Защищенную. Не клетку — возможность. Не принуждение — высоту, до которой не каждая женщина вообще может дотянуться.

Да, я думал об этом именно так. И не считал это чем-то постыдным.

Мужчина предлагает женщине не только себя. Особенно мужчина моего рода. Он предлагает имя, дом, положение, влияние, безопасность, будущее для детей. И если женщина умна, она это понимает. Алина была умна. Более чем. Значит, рано или поздно должна была увидеть и эту сторону тоже.

Когда я вошел, она уже спускалась вниз. Я увидел ее — и на несколько ударов сердца все остальное потеряло значение.

Нет, я и прежде знал, что она красива. Слишком хорошо знал. Даже в первые дни, когда она была бледной, измученной, с распухшими от слез глазами, красота в ней раздражала именно тем, что не исчезала. Потом, когда она начала оживать, спорить, двигаться по дому уже не как жертва, а как живая женщина, красота стала еще опаснее. Не декоративная. Не пустая. Не та, которую приятно показать рядом с собой на празднике. Другая. Та, от которой мужчина начинает смотреть дольше, чем собирался, и потом злится уже не на нее, а на себя.