Книга Алинкин цветочек, страница 59 – Юлия Серьга

Я снова посмотрела в угол на свалявшуюся шерсть, на старого кота. Он лежал, свернувшись клубком, дышал тяжело, хрипло. Шерсть висела клочьями, на боку — засохшая рана. Глаза прикрыты, но одно ухо повёрнуто в нашу сторону — слушает.

И внезапно жалость и сочувствие накрыло меня. Я подошла к нему, присела на корточки.

— Не трогай, — предостерегла Домна. — Может бешеный, укусит еще.

Кот открыл глаза. Один был мутный, второй — жёлтый, с вертикальным зрачком. Он посмотрел на меня долгим, усталым взглядом. И тихо, еле слышно, мурлыкнул.

Я протянула руку, не обращая внимания на окрик Домны. Кот не отодвинулся, не зашипел. Только прикрыл глаза снова. Я погладила его по свалявшейся шерсти — она была жёсткая, колючая.

— Он бо-лен, — умоляюще прошептала я. — Дом-на, да-вай его поле-чим.

Домна вздохнула, подошла, наклонилась.

— Давно бы сдох, да вот, видно, не судьба. Ладно, — махнула она рукой. — Занесем в дом, отогреем. А там — как Бог даст.

Она нашла тряпицу, осторожно в нее завернула кота, и понесла в избу. Я шла следом, придерживая дверь.

Кота уложили на тряпку у печки. Домна дала ему молока в плошке — он пил жадно, давясь, вылизывая до дна. Потом свернулся калачиком и заснул.

— Не жилец, — сказала Домна, глядя на него. — Но хоть не в сарае сдохнет, а в тепле.

Я села рядом, погладила кота по голове. Он не просыпался, только мурлыкнул во сне.

— Как его зовут? — спросила я.

— Никак, — ответила Домна. — Дворовый — он и есть дворовый.

— Васька, — сказала я. — Пусть будет Васька.

Кот приоткрыл один глаз и укоризненно посмотрел им на меня.

Домна усмехнулась, покачала головой.

— Васька, так Васька.

Мы вернулись к ложкам, что принесли с собой из сарая. Я продолжила шкурить, Домна маслом натирала. Кот спал у теплого бока печки, изредка вздыхал во сне.

— Смотри, — сказала Домна, показывая на ложку. — Если завтра продадим, купим муки, масла. И рыбы возьмём — Ваське твоему на бульон.

Я улыбнулась. Мне снова стало тепло. Не столько от печи, сколько от того, что мы были вместе. Я, Домна и этот облезлый кот, который пришёл умирать, а остался жить.

Мы работали два дня. Я сидела на лавке, терла ложки шкуркой, пока они не становились гладкими. Домна сначала вырезала в недоделанных ложках углубление, отдавала их мне и после шлифовки макала их в льняное масло, сушила у печи. К выходным у нас было пять хороших ложек — чистых, светлых, пахнущих деревом и маслом.

— На базар пойдёшь, — сказала Домна. — Сама. Я травы свои отдельно разложу. Чтобы не связывали нас. Нечего тебе моей славой мараться.

Я кивнула. Она дала мне наставления: цену назвать чуть выше, чем брал Игнат, но не нахальничать. Смотреть в глаза покупателю, улыбаться, но рта не открывать. Ни слова.

— А если спро-сят, по-че-му мол-чу? — шепнула я.

— Кивай и улыбайся, — ответила Домна. — Ты немая. Это все знают. Так что молчи.

---

В воскресенье мы пришли на базар затемно. Домна заняла своё место в травяном ряду, а я пошла к хозяйственным лавкам, туда, где обычно торговал Игнат. Место оказалось на самой границе между пищевыми и хозяйственными рядами. С одной стороны — короба с гвоздями, топоры, серпы. С другой — рыба, мясо, репа.

Я разложила ложки на чистой тряпице, села на лавку, опустила голову. Ждала.

Народ потянулся не сразу. Сначала пришли торговцы, расставили свои товары, задымили самовары. Потом потянулись покупатели. Я смотрела на проходящих, старалась не глазеть по сторонам, но краем уха слышала, как переговариваются соседи.