Книга Алинкин цветочек, страница 44 – Юлия Серьга

— Ну будет, будет! — сказала Мавра, отстраняясь. — Чего сырость разводить? Свадьба всё-таки!

Она вытерла слёзы и заулыбалась. Гости снова зашумели, задвигали стаканы.

---

Осеннее солнце быстро зашло за горизонт. Зажгли факелы. Песни стали тише, люди начали расходиться. Мавра подошла ко мне, обняла ещё раз.

— Ну, Акулька, — сказала она. — Теперь ты замужняя. Живи по душе!

Я кивнула, прижалась к ней, замычала что-то благодарное.

— Ладно, — она отстранилась, вытерла глаза. — Иди. Жених заждался.

Я посмотрела на Игната. Он сидел на лавке, ссутулившись, и смотрел в землю. Пьяный, несчастный, и какой-то чужой.

Я подошла к нему, села рядом.

Он поднял голову, посмотрел на меня мутными глазами.

Когда основная масса гостей разошлась, уже стемнело. Факелы погасили, осталась только луна, которая то выглядывала из-за туч, то снова пряталась. Где-то лаяли собаки, где-то слышались последние пьяные выкрики. А у нашего дома было тихо.

Я стояла на крыльце, смотрела на разбросанные лавки, опрокинутые стаканы, объедки на столах. Игнат спал на той самой лавке, уткнувшись носом в сложенные руки. Тулуп с него съехал, но он даже не шевелился.

Из темноты вышла женщина, невысокая, коренастая, в тёмном платке, повязанном особым узлом. Она приходила свататься с Игнатом, тётка его.

— Ну что, невестка, — сказала она. — Давай-ка прибираться. Меня Домной звать, я тётушка Игната. Будем знакомы.

Я поклонилась, прижала руки к груди. Домна оглядела меня с ног до головы, покачала головой:

— Худющая-то какая. Мачеха, видать, не баловала. Ну ничего, что ешь мало - это даже хорошо.

Тетка растолкала Игната и он пошатываясь ушёл в дом.

Она подошла к столу, начала складывать посуду. Я бросилась помогать. Вдвоём мы быстро собрали стаканы, тарелки, остатки еды. Стол и лавки надо было затаскивать в дом, но я понимала, что мои, примерно, тридцать пять килограммов живого веса тут не помощники.

Домна крякнула, поднатужилась, приподняла край стола.

— Берись, что ли, — прикрикнула она. — Вдвоём легче.

Я ухватилась за другой край. Стол был тяжёлый, дубовый, на толстых ножках. Мы тащили его к дверям, я спотыкалась, чуть не роняла, но Домна только ругалась:

— Держи, держи, уронишь — придавит ногу-то тебе.

Кое-как втащили стол в сени, потом лавки. Я выдохлась, прислонилась к стене. Домна глянула на меня, усмехнулась:

— Слаба ты, невестка!

Мы зашли в горницу. Игнат спал на лавке, посапывая. В доме было холодно — печь давно не топили, и стены промёрзли насквозь.

— Печку бы растопить, — подумала я, и вопросительно уставилась на Домну показывая рукой в сторону печи.

Та показала на угол, где лежали сложенные будыльи растений, похожие на стебли кукурузы — старые, ломкие, пахнущие чем-то горьким.

— Это что? — спросила я беззвучно, показав пальцем.

— Травы сухие, — ответила Домна. — Для тепла. Быстро разгораются и греют немного, но это все что есть. Денег на дрова у нас нет, а стебли собираем на полях.

Она сунула их в печь, чиркнула кресалом. Искры полетели, трава занялась, задымила. Дым повалил прямо в горницу, чёрный, едкий. Я закашлялась, замахала руками.

— Не переживай, — сказала Домна. — Сейчас вытянет. Дымоход чистить надо, давно не чистили.

Я присела на лавку, смотрела, как дым поднимается к потолку, собирается тучей. Становилось теплее, но глаза слезились, в горле першило. Домна открыла дверь в сени — дым потянуло туда, и в горнице стало легче, но снова холодно.