Книга Алинкин цветочек, страница 42 – Юлия Серьга

Я подняла глаза и увидела, что мы уже пришли к дому. К неказистому, почти землянке. Стены бревенчатые, покосившиеся, крыша соломенная. Двор зарос бурьяном.

— Здесь я живу, — сказал Игнат виновато. — Не богато, как видишь. Но ты не печалься.

Я смотрела на дом и думала: «А я ещё нос воротила от комнаты в общежитии, казалось, что и с мамой тесно будет в квартире, а тут вот оно как».

---

Внутри домика было холодно. Пахло кислым, сушёными травами, дымом. В углах висели пучки каких-то растений — как в избе у ведьмы. Стены почернели от времени, вместо половиц пол был земляной. Печь была старая, закопчённая, в ней едва тлели угли. Я поёжилась, запахнула тулуп.

Мужики вытащили на улицу стол и лавки, кто-то принёс свои. Накрыли прямо под открытым небом, несмотря на холод. Поставили кушанья — пироги мясные, картошку отварную, тыкву печёную, пироги сладкие. Из нашего дома принесли всё, что мы с Маврой напекли. Пирог с рыбой ушёл очень быстро. Особую популярность завоевал гусь, которого мачеха всю ночь в печи жарила. И из других дворов тоже несли простую еду — кто что мог: кто краюху хлеба, кто миску квашеной капусты, кто кувшин браги.

Началось гулянье.

Сначала сидели чинно, степенно. Бабы поправляли платки, мужики расстегнули верхние пуговицы. Пили понемногу, закусывали, разговаривали вполголоса.

— А ничего девка, — сказал какой-то бородатый мужик, кивая в мою сторону. — Смирная. Не бегает, не орёт.

— Смирная-то смирная, — отозвалась его соседка. — Да только немая. С ней и поговорить не о чем.

— А с Игнатом много наговоришь? — усмехнулся другой. — Оба молчуны. Ладно уж, друг друга стоят.

Бабы перешептывались за спиной:

— Мачеха-то ее разодела, как куклу. И откуда только деньги взяла?

— Барин дал. Десять рублёв. Вишь, Акулька-то под карету чуть не попала, он её и призрел.

— А говорят, неспроста барин приехал. Может, он ей и отец?

— Типун тебе на язык! Чего мелешь!

Я сидела на лавке, опустив глаза. Слышала всё, но делала вид, что не понимаю. Мавра то и дело подкладывала мне еду, шептала: «Ешь, ешь, силы тебе нужны».

Потом, когда стаканы стали наполняться чаще, народ разговорился громче. Мужики начали травить байки, бабы — хихикать. Кто-то затянул песню, сначала неуверенно, потом всё громче. Деревенский мужичок с жидкой бороденкой отбивал ритм ложками.

— А ну, горько! — закричал кто-то.

— Горько! Горько! — подхватили остальные.

Игнат, уже захмелевший, потянулся ко мне с поцелуем. Я зажмурилась, но он только чмокнул меня в щёку и отвалился, довольный.

— Хороша жена! — объявил он всем. — Спокойная! Не то что другие!

— Другие-то тебя и не взяли бы, — засмеялся кто-то из мужиков. — А эта куда денется? Всё ей лучше, чем одной век коротать.

— А ты заткнись! — вдруг вспылил Игнат. — Моя жена, что хочу, то и говорю!

Я втянула голову в плечи, но драки не случилось. Мужики только засмеялись, хлопнули Игната по плечу, налили ещё.

— Пей, жених! Гуляй! Сегодня твой день!

Я пыталась помогать. Таскала из угла в угол пироги, чистую и грязную деревянную посуду. Работа помогала не думать. Игнат пил всё больше. Он становился красным, весёлым, всё чаще обнимал меня, целовал с пьяного разбега.

И я вдруг увидела в нём Петю. Такая же пьяная улыбка, такие же покачивающиеся объятия, такие же мокрые поцелуи.