Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 7 – Мира Аллен

Поляна показалась между берёзами неожиданно тихой и светлой. Солнце ложилось на траву ровными пятнами, а у сухого бугорка, как и положено, росло медвежье ушко — плотное, крепкое, с мягким сероватым пушком на листьях. Именно за ним Марья и шла.

Она поставила корзину у корня старой берёзы. Берёза была надёжная: с тёмной трещиной в коре, толстыми корнями и нижней веткой, согнутой так, будто дерево опёрлось локтем о землю и наблюдало за всем с молчаливым неодобрением.

— Пригляди, — сказала Марья дереву и поправила холстину поверх корзины. — Вернусь — спасибо скажу. Не вернусь — Тихон придёт ругаться, так что лучше помоги.

Листья над головой едва слышно дрогнули. Марья решила считать это согласием.

Она присела на корточки, достала нож и принялась за работу. Срезала листья аккуратно, выбирая только те, что были в силе. Лишнего не брала: лес не базар, здесь за жадность расплачивались не деньгами. Медвежье ушко ложилось в чистую тряпицу, малиновый лист — отдельно, папоротниковый корень — в холстину, чтобы земля не перемешалась с травами.

Постепенно тревога после разговора с Агафьей стала отступать. Руки знали своё дело, нож шёл ровно, трава пахла терпко и свежо. Марья любила такие минуты: только земля, трава и понятная работа, в которой всё зависело от внимания, а не от чужого мнения.

В кустах за спиной что-то шевельнулось. Шорох приблизился к корзине, стих, потом снова послышался — осторожный и деловой, будто кто-то маленький, наглый и уверенный в собственной невидимости подбирался к её припасам.

Марья срезала очередной лист и спокойно сказала:

— Пальцы уберу вместе с хлебом.

Шорох оборвался. Потом из кустов донеслось тихое обиженное сопение.

— И не вздыхай. Хлеб мой, нож мой, корзина тоже моя. Хочешь есть — проси. Воровать у травницы вредно для здоровья. Иногда сразу.

Через мгновение из листвы осторожно выкатился желудь и остановился у края её юбки.

Марья посмотрела на желудь.

— Это у нас что? Плата? Взятка? Или попытка сделать вид, что ты дерево?

Желудь, разумеется, не ответил.

Марья усмехнулась, отломила крошку от хлеба и бросила к орешнику.

— На. Только без рук к корзине. И без лап. И без того, что у вас там вместо лап.

Корочка исчезла мгновенно. Из кустов послышалось довольное чавканье, потом короткий ик.

— На здоровье, — сказала Марья и вернулась к травам.

Ещё несколько минут всё было почти обычно. Она успела наполнить тряпицу, перевязать её красной нитью, убрать нож и уже собиралась подняться, когда поняла: на поляне стало слишком тихо.

Не спокойно. Не мирно. Пусто.

Не пела ни одна птица. Не жужжала мошкара. Не трещал в траве кузнечик. Даже листья над головой застыли так неподвижно, будто лес задержал дыхание и ждал, когда она наконец заметит очевидное.

Марья медленно выпрямилась.

— Вот только не надо.

Собственный голос прозвучал слишком резко. Она повернулась к берёзе. Корзина стояла у корня, как и прежде. Холстина чуть съехала набок. Пузырёк, соль, тряпица, хлеб — всё было на месте. Обережного венка не было.

Марья посмотрела на пустое место. Потом ещё раз, уже внимательнее, потому что иногда глаза в лесу тоже любили дурить. Венок не появился.

— Значит, так. Кто взял — кладёт обратно. Сейчас. И я сделаю вид, что у нас тут шутки.

Кусты не шелохнулись.