Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 6 – Мира Аллен

— Осторожней в лесу. Сегодня там не всё спит.

Марья коротко кивнула и пошла к опушке. Венок в корзине лежал спокойно, но от него вдруг потянуло горечью полыни сильнее обычного.

Или ей только показалось.

У самой опушки деревня ещё держалась за Марью звуками: за спиной лаяла собака, скрипела телега, баба Параска, наверное, уже пересказывала Ульяне их разговор в более выгодном для себя виде. Но стоило Марье ступить на узкую тропу между первыми берёзами, как Заречье будто прикрыли ладонью.

Шум остался позади. Перед ней поднялся Северный бор.

Северный бор стоял высокий, густой и древний, со своими правилами и памятью, которой хватило бы на все деревенские сплетни от сотворения мира. Здесь пахло сырой землёй, хвоей, грибами и тёплой корой; между стволами лежали пятна солнца, а в глубине лениво постукивал дятел.

У старого пня на краю тропы Марья оставила щепотку соли и крошку хлеба. Такие места не называли святыми вслух, но всякий разумный человек знал: дальше начинается не просто лес, а чужие владения.

С людьми можно было спорить, с домовыми — угрожать полынью, с бабами у плетня — отбиваться словами. С лесом так не поступали. Лес мог выслушать, подумать лет десять и ответить так, что правота уже никому не пригодится.

Тропа была знакомая. Марья собрала немного зверобоя, малинового листа и папоротникового корня, беря ровно столько, сколько требовалось для отваров. Но чем дальше она шла, тем заметнее лес менялся: птицы стихали, тропинка будто ложилась иначе, а в кустах справа кто-то тоненько хихикнул и тут же смолк, стоило Марье пригрозить завязать ему хвост узлом.

Когда она опустила собранные травы в корзину, под пальцами вдруг стало тепло. Не от солнца и не от собственной руки — от венка. Полынь на нём потемнела, рябиновая веточка покраснела сильнее обычного, а сухие травы дышали живой теплотой, какой у них быть не должно.

Марья проверила узлы. Все были на месте: нить не распущена, не перерезана, не подменена — по крайней мере, с виду. А с виду, как она знала, самые неприятные вещи часто были совершенно порядочными.

Можно было повернуть назад, вытрясти Тихона из-за печи и вернуться к Агафье с таким взглядом, чтобы даже колодезная вода закипела от неловкости. Но у Федосьиного мальца был жар, а нужная трава росла дальше, у поляны за орешником. Марья положила венок обратно и пошла вперёд, держась своей памяти, а не тропинки.

Она положила венок обратно, накрыла холстиной и пошла вперёд, держась своей памяти, а не тропинки. Если лес решил чуть подвинуть дорогу, пусть знает: Марья Остуда тоже не вчера родилась.

Под ногами мягко пружинил мох. Между деревьями стало прохладнее. Птичьи голоса стихали один за другим, словно кто-то невидимый проходил по веткам и прикладывал палец к каждому клюву. Потом из глубины бора раздался сорочий крик — резкий, протяжный, почти насмешливый.

Марья остановилась. Обычная сорока так не кричала. Эта будто смеялась.

Марья не пошла сразу на сорочий крик. Сначала постояла, вслушиваясь, потому что у леса, как и у людей, дурные намерения редко начинались с грома. Чаще всё выглядело почти обычно: ветка хрустнула не там, тропа легла не туда, птица рассмеялась не своим голосом.

Сорока больше не кричала. Марья медленно выдохнула и пошла дальше.