Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 111 – Мира Аллен

Не лесным домом Велеслава и не рабочим двором Марьи. Чем-то между. Местом, где деревня уже не слышала каждого слова, а лес не требовал от него быть только хранителем. Здесь она сушила травы, он чинил обереги. Здесь они спорили о том, как правильно подвешивать мяту, потому что Велеслав считал ровно, а Марья — удобно. Здесь он впервые засмеялся не тенью улыбки, а по-настоящему, когда Клава попыталась подарить им «добровольную декоративную ширму для романтического уединения», а ширма оказалась из тины и немедленно упала на Фрола.

Сегодня в травяном дворе пахло влажной корой и первыми листьями. На полке лежали её пучки полыни, зверобоя и медвежьего ушка. Рядом — его печать, гладкая, тёмная, с вырезанным знаком новой границы. На скамье лежал второй нож для корней, который Велеслав сделал под Марьину руку. В очаге ещё держалось вчерашнее тепло.

Марья поставила корзину на стол и огляделась.

— Полку опять выровнял.

— Она накренилась.

— Она приобрела характер.

— Она могла упасть.

— Ты всё воспринимаешь слишком буквально.

— После нашего знакомства я решил учитывать все варианты.

Марья посмотрела на него через плечо. Он стоял рядом с рябиной, спокойный, высокий, с тем самым лицом, которое когда-то казалось ей предупреждением для всего живого. Теперь она видела в нём другое: усталость после ночных обходов, внимательность, с которой он замечал её движения, сдержанное тепло, которое не требовало от неё быть мягче, чем она есть.

— У нас тут почти дом, — сказала она тихо.

Велеслав поднял на неё взгляд.

— Если ты так считаешь.

— Почти, — быстро добавила Марья. — Не радуйся раньше времени.

Он не улыбнулся широко. Но глаза стали теплее.

— Я подожду.

Она хотела съязвить, что он слишком хорошо научился ждать, и это уже подозрительно. Но не сказала. Вместо этого достала из корзины болотный мох, который принесла от Чёрной заводи, и разложила на ткани. Мох был свежий, мягкий, почти серебристый. Клава уверяла, что он подходит для заживления старых корневых ожогов, а Фрол ворчал, что теперь половина заводи уходит на «травницкие прихоти и романтическую беготню».

Клава за полгода действительно изменилась. У Чёрной заводи теперь стояла кривая берестяная вывеска: «Добровольные торжества, примирения, отмены и романтические события без принуждения». Ниже было приписано: «Без согласия не украшаем. Даже если очень красиво». Марья подозревала, что последнюю строку Клава писала со слезами.

Теперь кикимора составляла анкеты согласия, где уточнялось, не тащили ли участников грибы, родственники, птицы, старые обряды или личная глупость. Она уже успела отменить три ненужных сватовства, примирить двух русалок из-за гребня и провести торжественное расставание лешачка с болотной огнёвкой, на котором все плакали, кроме участников, потому что они оба давно забыли, зачем их сватали.

Марья утром заходила к заводи за мхом. Клава немедленно сунула ей тетрадку под нос и спросила, не нужна ли консультация по длительным отношениям с лесным мужчиной, склонным к молчанию.

— Клава, — сказала тогда Марья, — если ты начнёшь консультировать меня по Велеславу, я утоплю твою тетрадку.

— Не в заводи, — высунулся Фрол из воды. — У нас теперь чистый режим.

Клава не обиделась. Только вздохнула и сказала, что всё равно всё видит: Марья не стала меньше свободной, просто перестала быть одна.