Книга Герцогиня Эмили, страница 64 – Аурелия Шедоу

И вдруг мой взгляд зацепился.

В углу, возле аккуратной стопки мешков с овсом, темнела россыпь. Кто-то — видимо, второпях — неплотно затянул горловину холщового мешка, и из него высыпалась небольшая кучка тёмно-коричневых, сморщенных, овальных зёрен в зеленой оболочке. Они лежали на серых каменных плитах, такие же серые и невзрачные, как пыль, как мелкий щебень, как всё, на что здесь не принято обращать внимание.

Но я смотрела на них, и что-то во мне — не мысль, а скорее отголосок, полузабытое воспоминание — начинало пульсировать, набирать силу.

Я подошла ближе. Присела на корточки прямо в своём зелёном платье, не думая о том, что подол касается пола, что на юбку налипнет солома, что это неприлично для герцогини. Мастер Курт покосился на меня, но ничего не сказал — только бровь приподнял чуть заметно.

Я взяла одно зерно. Другое. Третье — на всякий случай, чтобы убедиться.

Они были твёрдыми, сухими, с характерной, чуть изогнутой бороздкой посередине. Я растёрла одно между пальцами — кожица легко отделилась, обнажая более светлую, плотную сердцевину. Поднесла к лицу, втянула воздух.

Слабый, травянистый, почти незнакомый запах. Чуть пряный, чуть землистый — и совершенно не тот, который я помнила. Потому что тот, настоящий, рождался только после обжарки, после того, как зёрна отдадут огню свою зелёную сырость и раскроются тёмной, маслянистой глубиной.

Но форма… Форма была та же самая.

И в памяти, ярко, как вспышка молнии, всплыло: пакетик с зелёным, сырым кофе, купленный когда-то на рынке во Вьетнаме. Экзотический сувенир, который я привезла из командировки, долго хранила на кухонной полке, а потом, так и не решившись заварить, выбросила при очередном переезде. Он казался мне слишком сложным, слишком требующим времени и умения — а у меня тогда не было ни того, ни другого.

Если обжарить…

— Мастер Курт, — сказала я, не отрывая взгляда от зерна на ладони. — Что это?

Он подошёл, вытер руки о холщовые штаны, глянул мельком — и, кажется, удивился серьёзности моего тона.

— Кэбри, ваша светлость. Для скотины.

— Кэбри?

— Деревья такие в нижних долинах растут, по склонам. Не сажал никто — дичка. Осенью плоды дают, вроде крупных ягод, красных. Мы их собираем, сушим, зёрна вылущиваем. Скот обожает, особенно козы — нажираются и потом бесятся, бодрости много. Мы в мешанку добавляем, когда пахота тяжёлая или зима долгая. — Он помолчал, потом добавил, уже чуть настороженно: — А что, ваша светлость? Беспокоит что-то?

Он говорил о корме. О козьей бодрости. О долгих зимах, когда даже скотине нужно помогать держаться на ногах.

А я смотрела на свою ладонь и видела совсем другое.

Я видела утро. Не это — серое, выстуженное, пахнущее камнем и ожиданием. А другое утро, из той, другой жизни. Кофейню напротив офиса — маленькую, вечно забитую людьми, с единственным столиком у окна, за которым никто никогда не сидел, потому что все брали кофе с собой. Очередь — вечно медленную, вечно раздражающую, но без неё утро казалось неполным. И запах — густой, тёмный, маслянистый, проникающий сквозь стёкла, одежду, кожу, въедающийся в волосы и память.

Запах, который — я только сейчас, стоя посреди конюшни с зерном в руке, поняла это отчётливо и бесповоротно — я ждала все эти восемь дней. Восемь дней отчаяния, борьбы, ледяной воды и тоски по дому, которого больше нет.