Книга Герцогиня Эмили, страница 67 – Аурелия Шедоу

Она была права.

Зерна задымились почти мгновенно. Сначала по кухне пополз тонкий, едва уловимый запах — травяной, чуть сладковатый, — а потом резко, неожиданно ударила горечь. Гарь. Я пережарила их. Чёрные, обугленные крупинки лежали на противне, и от них уже не пахло ни орехами, ни шоколадом — только пеплом и разочарованием.

— Чёрт, — даже не подумав выдохнула я, хватая ухват и стаскивая противень с огня. — Чёрт, чёрт… — еще раз промямлила про себя.

— Ничего страшного, ваша светлость, — быстро сказала Марфа, пододвигая ко мне другой, чистый противень. — С кем не бывает. Вы главное скажите: что делать-то надо?

— Эти зерна нужно обжарить. Медленно. Сделать это надо на углях, а не на пламени.

Она поняла с полуслова. Отодвинула пылающие дрова в сторону, сгребла угли к краю, где жар был ровным, ленивым, не убийственным. Я высыпала новую порцию зерен — уже осторожнее, стараясь не просыпать мимо — и поставила противень на это безопасное, спокойное тепло.

— Теперь нужно мешать, — сказала я. — Всё время. Чтобы равномерно прожарились.

Взяв деревянную лопатку, начала медленно, ритмично водить ею по зернам. Они послушно перекатывались, подставляя огню то один бок, то другой. Сначала ничего не происходило. Потом, через минуту, другую — я потеряла счёт времени — по кухне пополз тонкий, ореховый дух. Едва уловимый, чуть сладковатый. Зерна начали темнеть, на их гладкой поверхности выступил маслянистый, влажный блеск.

— Сейчас… — прошептала я, не в силах говорить громче. — Сейчас…

И наконец — тот самый запах.

Глубокий, горьковато-шоколадный, плотный, как бархат. Он не плыл по кухне — он заполнял её, вытесняя все остальные ароматы, въедаясь в стены, в дерево столов, в ткань передников, в кожу рук. От него щипало в носу, хотелось зажмуриться и дышать, дышать, не останавливаясь.

Марфа смотрела на противень, приоткрыв рот.

— Что… что это, герцогиня? — спросила она шёпотом, будто боялась спугнуть чудо.

Я сняла противень с огня и наконец позволила себе выдохнуть.

— Надежда, — сказала я хрипло. — Надежда на ясное утро.

Она не поняла. Но кивнула — потому что за эти дни привыкла, что герцогиня иногда говорит странные вещи, и не всегда нужно в них вникать. Главное — что от них становится теплее.

Горячие зерна пересыпались в ступку с глухим, дробным стуком.

Я взяла пестик — тяжёлый, чугунный, с гладкой, отполированной годами рукоятью — и начала молоть. Первые удары были неуклюжими, зёрна выскакивали из-под пестика, разлетались по столу. Но постепенно руки набрали ритм. Круговые движения. Нажим. Ещё. Ещё.

Пестик стучал глухо, размеренно, и каждый удар отдавался где-то под рёбрами, в том самом месте, где последние восемь дней сидела холодная, сосущая пустота. С каждым ударом она становилась меньше. С каждым оборотом твёрдые, неподатливые зёрна превращались в грубый, маслянистый порошок, и пустота внутри меня заполнялась ароматом.

— Готово, — выдохнула я, ссыпая молотый кофе в медную кастрюльку — ту самую, узкую, с длинной ручкой, которую Марфа отыскала в глубинах своего шкафа. — Теперь холодная вода. Совсем немного. Только чтобы покрыть порошок.

Марфа подала ковш. Я налила воду тонкой струйкой, глядя, как тёмная пыль впитывает влагу, набухает, оседает на дно. Поставила кастрюльку на самый тихий огонь — туда, где угли уже почти остыли и только изредка вспыхивали оранжевыми искрами.