Книга Герцогиня Эмили, страница 62 – Аурелия Шедоу

Дорога в долину была пуста.

Так почему же внутри так тревожно?

Я доела кашу — до последней ложки, до самого донышка, где оставалось чуть-чуть сладковатого, маслянистого молока. Допила отвар — мятный, успокаивающий, но не способный успокоить ту холодную, сосущую пустоту, что разрасталась где-то под рёбрами.

Встала, одёрнула платье, поправила узел на затылке. Кивнула Марфе, которая всё ещё сидела, замерев. Кивнула Илзе, которая тут же выпрямилась, готовая к новым поручениям.

— Хорошо сегодня, — сказала я. — Очень чисто. Очень светло. Спасибо вам.

Они переглянулись. Марфа — с растерянной, но искренней улыбкой. Илза — с гордостью, которую она тщетно пыталась скрыть за привычной серьёзностью. На их лицах, обычно замкнутых, настороженных, расцвели робкие, непривычные улыбки — и от этого зрелища у меня вдруг защипало в носу.

Я отвернулась быстро, чтобы не выдать слабости, и вышла в коридор.

Замок жил своей утренней жизнью.

Где-то в левом крыле стучали молотки — Йозеф с подмастерьями чинили рассохшиеся двери в восточной башне. Из кухни доносились приглушённые голоса, звон посуды, запах свежего хлеба. Во дворе перекликались слуги — кто-то нёс воду, кто-то тащил мешок с овсом, кто-то, насвистывая, катил пустую тележку к воротам.

У меня не было срочных дел.

Я остановилась у высокого, узкого окна, выходящего во внутренний двор, и попыталась мысленно составить список того, что сделано. Отчёты Томаса изучены, замечания внесены, план на следующую неделю утверждён. Генеральная уборка закончена — остались только мелкие, косметические доделки. Журавль у колодца работает исправно, служанки уже привыкли к нему и перестали охать каждый раз, видя, как полное ведро взлетает вверх одним лёгким движением. Мыло варится — вчера Зельда с Лорой заложили новую партию, теперь она зреет в формах, пропитывая старый конюшенный флигель лавандовым ароматом.

Всё сделано. Можно вернуться в покои. Читать. Отдыхать. Ждать.

Ждать.

Слово кольнуло острее, чем я ожидала. Острее и глубже — не в грудь, а куда-то под ложечку, в тот самый узел, что скрутился там девять дней назад, когда карета Томаса въехала в этот двор, а герцог даже не вышел встречать.

Я представила, как сижу у окна в своих покоях. Смотрю на пустую дорогу, вьющуюся по долине, на лес, на дальние, синеющие в тумане перевалы. Считаю минуты. Часы. Представляю, как он въезжает в ворота — верхом, в тёмном плаще, с усталым, непроницаемым лицом. Спешивается. Передаёт поводья конюху. Проходит мимо, даже не взглянув на мои окна.

Не мешать. Он ясно сказал это в первый же вечер. Не мешать. Быть тихой, незаметной тенью. Интерьерной деталью с титулом.

Я выполнила это условие? Нет. Я влезла в его хозяйство, перетрясла кладовые, уволила экономку, организовала уборку, варила мыло, строила журавли, занимала его управляющего отчётами и чертежами. Я сделала всё, чтобы не быть тихой. Всё, чтобы он не смог меня не заметить.

И что я получу в награду? Гнев? Раздражение? Или то самое ледяное, убийственное равнодушие, с которым он смотрел на меня сквозь пламя камина?

Нет. Этого я не выдержу.

Я резко оттолкнулась от подоконника, будто сама мысль о пустом ожидании обжигала пальцы.

— Конюшни, — сказала я вслух, и мой собственный голос, неожиданно твёрдый, разнёсся под сводами пустого коридора. — Мне нужно проверить конюшни.