Книга Герцогиня Эмили, страница 55 – Аурелия Шедоу

А я, с зеркальцем в одной руке и своим первозаряженным шаром — как священным знаменем — в другой, бегала между этими рядами. Я была не герцогиней в этот момент. Я была оператором, техником. Я приседала перед каждым шаром, ловила дрожащей рукой солнечный зайчик и направляла его в самую сердцевину матового стекла. И ждала. И каждый раз, когда внутри рождалась та самая, крошечная искорка, постепенно разгоравшаяся в ровное сияние, по моей спине пробегали мурашки восторга. Это работало. Работало!

Но масштаб был слишком велик. Солнце не стояло на месте. Заряжать по одному — мы не успеем.

— Зеркала! — закричала я, озарение ударило, как молния. — Нужны отражатели! Большие! Всё, что блестит! Медные щиты, отполированные тазы, жесть!

Генрих, кузнец, понял мгновенно. Он рванул в свою мастерскую и через несколько минут вернулся с двумя помощниками, тащившими несколько старых, но тщательно отполированных доспешных нагрудников и огромный медный таз для плавки руды. Йозеф приволок отполированные до зеркального блеска деревянные щиты, обшитые тонкой жестью. Мы, как сумасшедшие инженеры древности, стали расставлять эту импровизированную зеркальную артиллерию. Ловили ими огромные пятна солнечного света и направляли их на целые группы светильников.

И тогда случилось волшебство, превосходящее самое смелое воображение.

Под концентрированными потоками отражённого света десятки шаров начали загораться одновременно. Не по одному, а целыми рядами. Сначала робко, как роса на рассвете, потом увереннее, наливаясь изнутри тёплым, золотистым, живым светом. Двор Волькенфельса превратился в долину светляков, в фантастическое зрелище, которого не видели, наверное, со времён его основания. Сотни сияющих сфер лежали на земле, отбрасывая причудливые, переплетающиеся тени, освещая снизу лица людей, которые замерли, поражённые.

Даже самые суровые, видавшие виды солдаты стояли, разинув рты, забыв про дисциплину. Кто-то крестился. Кто-то тихо, почти благоговейно, бормотал: «Святые угодники…». На лицах не было страха перед неведомым.

Было потрясение красотой и явью чуда, которое они творили своими же руками.

Работа кипела до самого заката. Когда солнце, садясь за горы, стало касаться вершин зубчатых стен, мы начали обратный процесс. Теперь артефакты были не холодными и мёртвыми, а тёплыми на ощупь, словно живые существа. Их бережно, с удвоенной осторожностью, понесли обратно в замок. Развешивали на старых местах, в нишах, на кронштейнах. Команды работали слаженно, без суеты, будто выполняли самый важный ритуал в своей жизни.

И когда последний факел в сенях был потушен, а густые, синие сумерки окончательно окутали долину, Волькенфельс совершил невозможное — он восстал из тьмы.

Это было не похоже ни на что. Не на привычный, неровный, пляшущий свет факелов, от которого глаза уставали, а углы наполнялись пугающими тенями. Это было иное. Из сотен окон, из-за полуоткрытых дверей, из глубин коридоров полился мягкий, ровный, золотистый свет. Он не резал глаза. Он заполнял пространство. Он лечил его. Тени стали мягкими, бархатистыми, не такими глубокими и враждебными. Камни стен, всегда казавшиеся мрачными и сырыми, отливали тёплым медовым оттенком. Воздух, казалось, стал чище, прозрачнее.

Я стояла на верхней площадке парадной лестницы, ведущей в главный зал, и смотрела вниз, в освещённую галерею. По ней, осторожно, будто боясь раздавить хрупкое счастье, двигались люди. Служанка остановилась и прикоснулась ладонью к светящемуся шару в нише, потом посмотрела на свои пальцы, будто ожидая, что они тоже засветятся. Два солдата, проходя мимо, замедлили шаг и, забыв про субординацию, тихо переговаривались, кивая на светильники. На их обычно суровых, замкнутых лицах я увидела нечто невероятное: мир. И ещё — надежду.