Книга Герцогиня Эмили, страница 52 – Аурелия Шедоу

Я подошла к одной из медных труб, нашла вентиль, похожий на цветок. Попыталась его повернуть. Не сдвинулся ни на миллиметр, сросшись с трубой в единый ржавый монолит. Система полива мертва. Светильники мертвы. Но… я подняла голову. Каркас. Эти чёрные, мощные рёбра, уходящие ввысь. Они были целы. Не погнуты, не тронуты коррозией. Они ждали. Ждали годы, десятилетия. Как костяк великого зверя, ждущий, когда на него нарастет новая плоть.

От этой мысли стало одновременно безумно грустно и безумно… возбуждённо. Здесь была работа. Настоящая. Не борьба с людьми, а созидание. Восстановление.

Я прижала ладонь к холодному, грязному стеклу. И в этот момент случилось маленькое, личное чудо. Тучи за окном на мгновение расступились, и тонкий, острый, как лезвие бритвы, луч зимнего солнца пробился сквозь одно из немногих чистых стёкол. Он упал на каменную плиту прямо передо мной, ослепительно ярким золотым прямоугольником на фоне всеобщего унылого зелёного мрака.

Ноги сами подвели меня к этому световому пятну. В его тепле (иллюзорном, но таком желанном) стоять было почти физически приятно. И тут на меня нахлынуло. Не мысль. Воспоминание-ощущение. Тёплый паркет моей старой квартиры в Москве. Летнее утро. Солнечный зайчик, пойманный с помощью компакт-диска, прыгает по стене. Смех маленького племянника Миши: «Тётя Лена, поймай! Поймай зайку!». Я, взрослая и серьёзная, на четвереньках, гоняется за бликом по полу, а он хохочет так, что у него захватывает дух. Простота. Лёгкость. Свет, который был игрой, а не дефицитным ресурсом.

Боль от ностальгии была такой острой, что я физически согнулась, схватившись за край пустой кадки. Глаза наполнились предательскими, жгучими слезами. Я была здесь, в этом гробнице забытых надежд, а там… там шла жизнь, в которой меня больше не было.

Чтобы не разрыдаться, почти на автомате, сунула руку в карман нового платья. Пальцы наткнулись на холодный, гладкий предмет. Маленькое стальное зеркальце в простой оправе. Найденное в комоде моих покоев.

Я вынула его, открыла. Тускло блеснула полированная сталь. И тогда, движимая чисто детским, бессмысленным порывом — поймать кусочек того, ушедшего счастья, — наклонила зеркальце, поймала в него тот самый, редкий луч солнца. И направила отражённый солнечный «зайчик» на ближайшую стену.

Световая точка, яркая и живая, запрыгала по серому камню, перескочила на высохшую корягу в кадке, пробежала по слою вековой пыли… И на миг, чисто случайно, задержалась на одной из нижних хрустальных подвесок ближайшего потолочного светильника. На гранёном, покрытом грязью кристалле, висевшем, как мёртвый сосулька.

И случилось чудо.

Кристалл вспыхнул. Не ярко. Не ослепительно. Мягко, как светлячок в летней траве, как уголёк, на который дунули. Бледно-голубое, призрачное сияние вспыхнуло в его сердцевине и тут же погасло, едва луч сместился.

У меня перехватило дыхание. Всё внутри замерло. Сердце, казалось, остановилось, а потом заколотилось с такой бешеной силой, что застучало в висках. Я зажмурилась, открыла. Нет, не показалось.

Дрожащими руками я снова, медленно, очень медленно, с величайшей осторожностью, как сапёр, обезвреживающий мину, направила солнечный зайчик точно на ту же грань.

И снова — вспышка! Слабая, но абсолютно недвусмысленная. Голубоватый свет ожил внутри мёртвого хрусталя, отозвался на прикосновение солнечного луча.