Книга Лотос и роза, страница 163 – Марья Зеленая

Между молитвами — скука в павильоне, безвкусная еда. Виктория сидела у окна, смотрела на лотосы в пруду. Рыбы скользили в прозрачной воде — золотые, белые, красные. Птицы прыгали по ветвям, пели, чистили перышки. Жизнь продолжалась — спокойная, безмятежная. А она сидела за решеткой и смотрела на эту жизнь, как смотрят на картину в музее — красиво, далеко, недоступно.

Думала о Ричарде, о Шанхае, о том, как оказалась здесь. О Юньфэе. Где он сейчас? Помнит ли о ней? Ищет ли способ спасти? Мысли крутились по кругу, не давали покоя, но и не приносили ответов.

Вечерняя молитва. Снова колени, снова камень, снова боль. Ужин. Темнота. Виктория лежала, ждала сна — он приходил лишь под утро, когда усталость становилась сильнее тревоги.

На следующий день все повторялось.

На молитвах она видела десятки женщин. Они смотрели на нее — украдкой, исподтишка. Отводили глаза, когда Виктория поднимала голову. Перешептывались за спиной.

Но никто не подходил. Никто не пытался заговорить, показать хоть каплю участия. Но даже если бы кто-то и подошел… Виктория не знала ни слова по-китайски. Они не знали английского.

Одиночество было абсолютным. Глубоким, всепроникающим, когда стоишь среди нескольких десятков женщин и чувствуешь себя единственным человеком на Земле.

Хун не приходил в ее павильон. Ни ночью, ни днем. Присутствовал лишь на молитвах — далекий, погруженный в безумие. Страх, что терзал Викторию в первую ночь, притупился. Не исчез, просто залег на дно, превратившись в тупое ожидание неизбежного.

Он придет. Рано или поздно. Дверь откроется, он войдет, и тогда…

Но не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через месяц.

А может быть, никогда?

* * *

Время между обеденной и вечерней молитвой тянулось как смола. Виктория сидела у окна, смотрела сквозь решетку на сад. Лотосы качались на воде, широкие листья блестели на солнце. Рыбы скользили между стеблями, и от их движений расходились круги.

Дверь распахнулась без стука.

Вошла служанка, склонилась в поклоне. Объявила что-то нараспев — те же слова, что Виктория слышала в молитвенном зале каждый раз перед входом той важной дамы. Той, перед которой все падали на колени.

Сердце екнуло, забилось быстрее. Виктория опустилась на колени — привычка уже выработалась за эти дни.

Дверь распахнулась и вошла женщина — та самая, с молитв. Лицо суровое, умное, властное — лицо госпожи, привыкшей повелевать. За ней следовала женщина помоложе, в простом сером платье.

Дама остановилась посреди комнаты, посмотрела Викторию сверху вниз. Взгляд холодный, как лед на зимнем пруду. Виктория уставилась в пол, чувствуя на себе тяжесть этого взгляда.

Служанка в сером шагнула вперед и заговорила — медленно, с акцентом, подбирая слова:

— Это… госпожа Лай Сийинь. Старшая жена Небесного Царя.

Виктория вздрогнула. Английский! Первый раз за все эти дни кто-то говорит на ее родном языке! Вскинула взгляд — на переводчицу, на Лай Сийинь.

— Помогите мне! — отчаянно вырвались слова. — Пожалуйста! Я не хочу быть здесь!

Переводчица повернулась к Лай Сийинь, заговорила по-китайски. Та слушала, лицо не изменилось ни на йоту — ни удивления, ни сочувствия, ни жалости. Каменная маска. Ответила — несколько фраз, тон ледяной, отстраненный, но Виктория заметила, как сжались пальцы в складках платья.