Книга После развода. Служанка для генерала драконов, страница 31 – Софи Майерс

— Готовлю вам ванну. Сейчас добавлю хвойной настойки, и после сразу сможете лечь спать в чистейшую постель.

Произношу с улыбкой и явным удовольствием.

Кстати, чистого белья в доме — навалом. Похоже, Дий не утруждал себя его поиском.

— Я не буду принимать ванну! — нервно говорит генерал, становясь похожим на кота, которого собираются искупать.

— Будете, обязательно будете. В чистом теле — здоровый дух, — перефразирую я поговорку своего мира. — Так что раздевайтесь и отправляйтесь в ванную. Дий, помоги господину принять ванну.

Дий бросает на меня затравленный взгляд. Он-то знает: теперь у меня в рукаве есть козырь, и я выложу его, стоит ему только ослушаться. Лишимся работы мы оба.

Тело — чужое, непослушное, налитое свинцом. Голову пригвождает к сундуку, будто на неё давит не гравитация, а вся тяжесть этого нелепого мира.

Горло саднит. В глазах — колючий песок. Сердце ёкает тоскливым предчувствием.

Чёрт! Неужели я заболела?

Паника, острая и холодная, щиплет изнутри.

Как же так? Здесь? Сейчас?

Страх накатывает густой волной, сжимая горло. В моём мире болеть было просто досадно: кругом врачи, аптеки, таблетки.

А здесь?

Этот тощий аптекарь с весами в дрожащих пальцах отмерит мне горсть какой-нибудь пыльной, сомнительной травы?

Нет. Это слово звучит внутри как молитва и как приказ. Болеть здесь НЕЛЬЗЯ. Может, пронесёт? Шепчет слабая, жалкая надежда.

Я поднимаюсь с сундука, и кухня качается, как на волнах. Поправляю платье — мятое, грязное, унизительное. Смены нет. Нет даже лишней нитки. Это постоянный, фоновый стыд: стирать украдкой, сушить тайком, носить вечно слегка влажное.

Вдруг я с болезненной остротой представляю, как погружаюсь в горячую, почти обжигающую воду. По телу пробегают не мурашки, а целая буря — смесь дикого желания и щемящей тоски. Надо просить комнату. С камином и ванной. Нагло? Да. Но я так больше не могу. В доме столько пустых комнат. Обязательно попрошу об этом господина.

Но мысль тут же гаснет, разбиваясь о реальность. Сначала — просто чай. Горячий. Он кажется сейчас единственным спасением, крошечным островком тепла в ледяном море.

После чая — ложное, обманчивое облегчение. Лишь на мгновение.

Выхожу во двор. Рутина: Аид, дрова. Но сегодня каждое действие требует невероятных усилий. Я иду будто по глубокому снегу, который засасывает, не отпускает. Ноги ватные, тяжёлые.

Аид встревожен. Он не просто бродит — он мечется по вольеру, и каждый удар его хвоста о прутья отзывается во мне металлическим стуком тревоги.

Накладываю в миску кашу. Аромат бульона, обычно сводящий с ума, сегодня вызывает лишь тошноту. Проталкиваю миску, и сердце сжимается от нового укола тревоги: лурд игнорирует еду. Он подходит ко мне, и его огромные глаза смотрят с таким бездонным, понимающим беспокойством, что мне снова становится не по себе. Будто он всё видит. Всё понимает. Но не может сказать.

— Ты чего? — голос звучит хрипло. — Обычно набрасываешься, будто тебя год не кормили.

Аид прижимается к прутьям, и в этом движении — такая просьба, такая тоска по ласке, что у меня ком подкатывает к горлу. Я касаюсь холодного металла, и он тут же вжимается в мои пальцы мохнатой, тёплой головой.

— Хороший мальчик, — шепчу ласково. — Самый хороший. Я тебя в обиду не дам. Обязательно откормлю. Кожа да кости одни… и Дию не дам обижать.