Книга Узник проклятого замка, страница 24 – Екатерина Мордвинцева

Она узнала, что графиня Изабелла терпеть не могла свою невестку и считала, что та отравила её любимого кота. Что генерал проиграл решающее сражение из-за того, что его парик нахлобучился на глаза в самый ответственный момент (и винил в этом, конечно, портретиста). Что маленький мальчик — дядя того самого Адриана — умер от лихорадки, и его последней мыслью была та самая сказка про рыцаря.

И она узнала о нём. Осколки, которые складывались в картину. Адриан-юноша был умён, начитан, увлекался музыкой и астрономией. У него была младшая сестра, которую он обожал. Он мечтал путешествовать. И он был безмерно горд. Гордость и стала его погибелью.

Когда она собрала свои вещи и направилась к выходу, в её голове прозвучал хор прощальных мыслей:

«Заходи ещё, милочка! Принеси чего-нибудь поинтереснее этой вонючей политуры!» (Изабелла)

«Следи за осанкой! Ходи, как будто носишь невидимый парик!» (Генерал)

«Привет няне… если увидишь её…» (мальчик)

И последним — тихий, печальный голос юного Адриана:

«Он придёт сюда сегодня вечером. Смотреть на меня. Он всегда приходит после того, как в доме появляется что-то новое. Что-то живое. Будь осторожна. Он не монстр. Он просто… очень одинокий человек, который забыл, как быть человеком. И это хуже».

Элис вышла из Красной гостиной, закрыв за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Обычная тишина, без мысленных голосов. Она чувствовала себя так, будто только что вышла из шумного, эксцентричного, но откровенного собрания. У неё кружилась голова.

Она направилась в свою комнату, но по пути сделала крюк, пройдя мимо двери в библиотеку. Дверь была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет огня в камине. И стояла тишина, но уже не пустая. Наполненная присутствием. Он был там. Возможно, смотрел на книги. Или просто сидел в темноте, думая о булочках, урагане в бальном зале и о назойливой горничной, которая почему-то может слышать, как вздыхают портреты.

Как и предсказал портрет, поздно вечером Адриан фон Лер вошёл в Красную гостиную. Он не зажигал свет. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно, выхватывал из темноты полосы позолоты и бледные лица предков.

Он остановился перед своим юношеским портретом. Долго смотрел. Его собственное лицо в лунном свете было непроницаемой маской. Но пальцы, сжатые за спиной, были белы от напряжения.

— Ну что, — произнёс он наконец тихо, голосом, лишённым всякой интонации, обращаясь к картине. — Насмотрелась? Наслушалась? Наполнила голову романтическими глупостями о загубленном юноше?

На портрете юноша молчал. Адриан знал, что этот отголосок прошлого не может отвечать ему так, как отвечал ей. Это была не полноценная душа, а тень, эхо. Но сегодня в этом эхе чувствовалось что-то новое. Ожидание. Печаль. И упрёк.

— Она пахнет жизнью, — прошептал он, больше самому себе. — Настоящей, грубой, глупой, навязчивой жизнью. И она лезет, куда не следует. Слышит то, чего не должна. Делает то, что запрещено.

Он сделал шаг ближе, почти вплотную к холсту.

— И что мне с ней делать? — вопрос повис в воздухе, безответный. — Прогнать? Она уйдёт, и снова будет тишина. Оставит после себя запах корицы и… этот чёртов смех. Он будет преследовать меня. Или оставить? И смотреть, как она медленно угасает здесь, как все? Как её любопытство превратится в страх, страх — в отвращение, а отвращение — в бегство через окно, как того управляющего?