Книга Калинова Усадьба, страница 54 – Алла Титова

Когда всё кончилось, Радослава отвязали. Он сполз на солому, скорчился, поджал ноги к груди и скулил тихо, жалобно, уткнувшись лицом в пахучую, пересыпанную навозом подстилку. Спина его была страшной — в крови, в разорванной коже, с белыми полосками, где плоть была содрана до кости.

Холопы стояли понурившись, не глядя ни на хозяина, ни на его сына. Один, молодой, переминался с ноги на ногу, другой, седой, опустил голову и смотрел в пол.

— В дом отнести, — велел Богояр, и голос его был глухим, усталым. — Лекарку позвать. Но чтоб молчала! Если кто узнает — шкуру спущу.

Он повернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. У двери остановился, бросил через плечо:

— И запомни, сынок. Это тебе не за бабу — за позор рода. Ещё раз такое выкинешь — своими руками придушу. Понял?

Радослав промычал что-то, всхлипнул, но Богояр уже вышел.

* * * * *

На дворе было темно и тихо. Луна, тонкая, как серп, висела над лесом, заливала усадьбу холодным, мертвенным светом. Звёзды горели ярко, равнодушно, и ветер, пробегая по голым веткам, шуршал сухими листьями, оставшимися на калине.

Богояр постоял, глядя в небо, и вдруг почувствовал, как защипало в глазах. Он отёр лицо рукавом — грубым, шершавым, пахнущим конюшней и дымом, — и пошёл в дом, тяжело ступая по мёрзлой земле.

А за спиной, в конюшне, всё ещё слышались глухие стоны. Холопы дали время Радославу прийти в себя, прежде чем нести в дом. Он лежал на соломе, сжавшись в комок, и никак не мог понять, за что его так. За что? Он же не убивал никого. Девка сама виновата — чего одна по темноте шляется? А отец… отец поверил ей, этой нищенке, а не ему, сыну. Всю жизнь он верил Данияру, а теперь — этой бабе. И наказал, как холопа. Как скотину.

Он не понял. И не поймёт никогда. Потому что зло, которое в нём сидело, не лечилось плетьми. Оно только разгоралось сильнее, наливалось ядом, искало выхода.

И оно найдёт его. Обязательно найдёт.

Солнце било в маленькое оконце избы, пробиваясь сквозь мутное, пузырчатое стекло, и золотило пыльные лучи, в которых медленно кружились мелкие соринки. Свет падал на лавку, крытую чистой рядниной, на её бледное, осунувшееся лицо, на руки, лежащие поверх одеяла — тонкие, с синими прожилками.

Параскея открыла глаза и не сразу поняла, где находится. В горнице было сумрачно и тихо, только за стеной, далеко, прокричал петух, да где-то в печи потрескивали дрова. Пахло травами так густо, как в лесу после дождя, — сушёной мятой, полынью, зверобоем и ещё чем-то горьковатым, незнакомым. В животе было пусто и странно — не больно, а именно пусто, будто оттуда убрали что-то тяжёлое, чужое, что всё это время давило изнутри, не давая дышать.

— Очухалась? — раздался голос лекарки.

Та сидела у печки на низкой скамеечке, помешивала что-то в глиняном горшке длинной деревянной ложкой. От печи тянуло теплом и дымком, и на стенах плясали отсветы огня. Лекарка повернулась, глянула на Параскею своими тёмными, спокойными глазами, в которых не было ни жалости, ни любопытства — только внимание.

— Как ты, девонька?

Параскея прислушалась к себе. Слабость во всём теле, руки дрожат мелкой дрожью, внизу живота тянет глухо, но терпимо. И главное — легко. Так легко, как не было уже давно. Словно сбросила с плеч тяжёлый мешок, который тащила за собой.