Книга Калинова Усадьба, страница 53 – Алла Титова

В дверь тихо постучали.

— Входите, — сказал Богояр, поднимаясь.

* * * * *

В конюшне пахло сеном, лошадиным потом и дёгтем. Лошади, разбуженные среди ночи, тревожно всхрапывали, били копытами, но холопы уже успокоили их, задали овса, зажгли пару светцов — тусклый, жёлтый свет залил стойла, заиграл на медных накладках сбруи, на гладких боках животных.

Радослава приволокли из постели, в одном исподнем, босого. Он упирался, мычал, пытался вырваться, но двое здоровых мужиков держали крепко — за руки, за плечи, не давая двинуться. Когда увидел отца, стоящего посреди конюшни с плетью в руках, обмяк. Лицо его, бледное, с красными пятнами спросонья, вытянулось, глаза расширились.

— Тятя… — выдохнул он, и голос его, обычно уверенный, насмешливый, стал тонким, жалобным. — Ты чего? За что?

Богояр молчал. Только смотрел на сына — и в глазах его не было отцовской любви, не было жалости. Была холодная, хозяйская злость, такая же, какой он смотрел на нерадивых холопов, на проворовавшихся приказчиков, на врагов, поднявших меч на его род.

— За дело, — сказал он наконец, и голос его был ровным, спокойным, от этого спокойствия у Радослава подкосились ноги. — За то, что имя наше позоришь. За то, что девок силой берёшь. За то, что скотина ты, каких мало.

Радослав дёрнулся, попытался вырваться, но холопы держали крепко. Лицо его побелело, на лбу выступил пот.

— Это та… баба та приходила? — заговорил он быстро, торопливо, глотая слова, и в голосе его зазвучали истерические нотки. — Врёт она! Сама вешалась! Сама набивалась! Я не… я не трогал! Она сама!..

— Цыц! — рявкнул Богояр, и голос его, ударил, как плеть. Лошади в стойлах забились, заржали, но он не обратил внимания. — Я сказал — за дело! Врёшь ты. И я знаю, что врёшь. А она правду сказала. Потому и наказание тебе будет. Чтоб запомнил.

Он кивнул холопам. Те рванули с Радослава исподнее — он забился, закричал, но рот ему тут же заткнули грязной тряпкой, какую носят в кармане, чтобы вытирать лошадей. Пригнули к скамье — широкой, тяжёлой, на которой обычно чистили сбрую, — привязали руки к железным кольцам, вбитым в стену для лошадей. Радослав дёргался, мычал, но верёвки держали крепко.

— Двадцать пять, — сказал Богояр ровно, не глядя на сына. — Считай, холоп. Если хоть одного недосчитаюсь — пересчитаю заново.

Холоп постарше, тот, что с сединой, взял плеть, взвесил в руке, размахнулся. Свист — и глухой, мокрый удар. Радослав дёрнулся всем телом, замычал сквозь тряпку, и по голой спине его потекла кровь.

— Один, — сказал холоп.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

Богояр стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел. Лицо его было каменным, только желваки ходили под кожей, да глаза, тёмные, глубокие, не мигали. Каждый удар отзывался в нём самом, но он не позволял себе дрогнуть. Не сейчас. Сейчас он был не отец — судья.

На десятом ударе спина Радослава превратилась в кровавое месиво. На пятнадцатом он перестал дёргаться — только мычал глухо, сквозь тряпку, и вздрагивал всем телом при каждом ударе. Холоп остановился, глянул на хозяина.

— Бей, — приказал Богояр. — Все двадцать пять.

Холоп кивнул и продолжил. Удары ложились ровно, тяжело, и каждый раз Радослав вздрагивал, сжимался, но крик уже не вырывался — только хрип, только мычание, похожее на скулёж побитой собаки.