Онлайн книга «Калинова Усадьба»
|
— Девка твоя, — сказал он медленно, и каждое слово падало, как камень в воду, — с Данияром моим летом шашни водила. По садам шлялась, люди видели. А теперь, когда старший уехал, на среднего глаз положила? Не вышло с одним — решила другого окрутить? Светлана поперхнулась воздухом. Гнев, который она сдерживала всю дорогу, рванулся наружу, обжёг грудь, вырвался голосом, которого она сама не узнала. — Да как ты смеешь?! — крикнула она, и голос её, обычно тихий, мягкий, зазвенел, как натянутая тетива. — Дочь моя — честная девка! Она Данияра любила, да, не скрою. Любила и ждала. И до сих ждёт! А твой Радослав… — она шагнула вперёд, и Богояр обернулся, но она не остановилась, не испугалась, хотя он был выше, тяжелее, хотя в глазах его зажглось что-то опасное. — Он следил за ней, подглядывал, а потом силком… Ты что ж, своего сына не знаешь? Он пьёт, по бабам шляется, глаза у него нехорошие! И ты знаешь! Всё знаешь! — Цыц! — рявкнул Богояр, и в голосе его, привыкшем командовать, зазвучала такая ярость, что лошади в конюшне, наверное, шарахнулись бы в стороны. Он шагнул к ней, навис, заслонил свет из окна, и Светлана вдруг остро, до боли, почувствовала, как она мала и ничтожна перед этим человеком. Но она стояла. Стояла, не отступая, хотя колени так же дрожали, а в груди всё сжалось в комок. — Не тебе моих сыновей судить! — процедил он сквозь зубы. — Скажи спасибо, что я тебя за такие слова со двора не выгнал. Девка твоя сама виновата. Нечего было с господскими знаться. Заполучить старшего не смогла — на среднего кинулась. А теперь позор прикрыть хочет, на моего сына наговаривая. — Я правду говорю! — крикнула Светлана, и слёзы, которые она сдерживала, наконец хлынули, заливая щёки, но она не вытирала их, только смотрела на Богояра в упор. — Богами клянусь, правду! — Правда у каждого своя, — отрезал Богояр, и голос его стал спокойным, ровным, от этого спокойствия стало ещё страшнее. — А моя правда — род защищать. Ступай отсюда, баба. И чтобы я тебя больше не видел. Вон! Он махнул рукой, и откуда-то сбоку, из-за тяжёлой портьеры, выскочили челядинцы — двое здоровых мужиков в домотканых рубахах, с лицами, ничего не выражающими. Схватили Светлану под руки, поволокли к двери. Она вырывалась, билась, кричала, слыша свой голос будто со стороны: — Нелюди! Выродки! За дочь мою ответите! Боги увидят! Люди увидят! Не видать роду твоему счастья, Богояр! Её вышвырнули за ворота, и она упала в пыль, больно ударившись коленом о камень. Ворота захлопнулись за её спиной с глухим, окончательным стуком. Светлана поднялась, отряхнулась. Колено саднило, из разбитой кожи сочилась кровь, но она не чувствовала боли. Внутри всё горело — гневом, обидой, бессильной яростью. Она знала, что будет так. Знала, что они не признают, не защитят. Но надеялась… на что надеялась? На совесть? У этих господ нет совести. Есть только род, только честь имени, только то, что скажут соседи. А правда — она для них ничего не значит. Она пошла прочь, хромая, опираясь на подвернувшуюся ветку, но голову держала высоко. Пусть видят — не сломали. Пусть знают — она будет бороться за дочь до конца. Что бы ни случилось. Через что бы ни пришлось пройти. * * * * * А Богояр остался стоять у окна. Смотрел, как она уходит — маленькая, сгорбленная, в чужой, не по размеру одежде, волочит ногу, но спину держит прямо. И внутри у него что-то шевельнулось — то ли совесть, то ли стыд, то ли старая, давно забытая боль, которую он хоронил в себе много лет. |