Книга Калинова Усадьба, страница 57 – Алла Титова

Только бы дождаться, — подумала она, глядя на дорогу, уходящую к лесу, к Сумерью, к нему. Только бы дождаться.

В бараке они пробыли недолго.

Светлана, не теряя времени, принялась собирать их нехитрые пожитки. Руки её двигались быстро, привычно. В узел шло немногое: пара сменных рубах, застиранных до белизны, но бережно сложенных; запасные лапти, сплетённые ещё в прошлом году, но почти новые — берегли на чёрный день; глиняная плошка с отбитым краем, которую Светлана обмотала тряпицей, чтобы не резала губы; краюха хлеба, припасённая на дорогу, завёрнутая в чистую холстину. Всё, что нажито за лето, — жалкое, нищее, но своё.

Параскея сидела на лежанке, кутаясь в платок, и смотрела, как мать торопливо увязывает узелки — один побольше, себе за спину, другой поменьше, Параскее в руки. В бараке было тихо, только где-то в углу всхрапывала старая Акулина да за перегородкой возились дети Прохоровны. Соседки уже разошлись кто куда, и пустые лежанки зияли чёрными провалами, пахли соломой и потом. Всё здесь было знакомым, привычным — и всё вдруг стало чужим, ненужным.

— Всё, дочка, — сказала Светлана, затягивая последний узел. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая твёрдость, какая бывает у людей, когда они принимают решение, от которого нельзя отступить. — Пойдём к хозяйке за расчётом, и сразу в путь. Сегодня же. По-тихоньку.

Параскея кивнула, поднялась с лежанки. Ноги дрожали, внизу живота всё ещё тянуло глухо, но она держалась, не показывала слабости. Она чувствовала себя слабой, как былинка, которую ветер вот-вот утащит, но внутри, глубоко, горело что-то злое, упрямое — не давало раскиснуть, не позволяло упасть. Надо идти. Надо уходить. Подальше от этого места, от этих людей, от всего, что здесь случилось.

Они вышли из барака, и последний раз Параскея оглянулась на дверь, на покосившееся крыльцо, на мутное оконце, в котором ещё недавно горел огонёк. Здесь она спала, ела, работала, плакала по ночам, когда никто не видел. Здесь она научилась ждать. И здесь её научили ненавидеть.

— Пойдём, — позвала мать, и Параскея пошла за ней, не оглядываясь больше.

* * * * *

У хозяйки пришлось отстоять очередь. В горнице, куда их пустили, было чисто и просторно, пахло воском и сушёными яблоками. На столе лежала груда монет — медных, серебряных, и Светлана, подойдя, молча протянула руку. Хозяйка, сухопарая, с острым, птичьим лицом, отсчитала их долю — жалкие медяки, что заработали за лето, — и бросила на стол, даже не глядя в глаза. Потом глянула на Параскею, прищурилась, скользнула взглядом по бледному лицу, по синим кругам под глазами, по худым, прозрачным рукам. Но ничего не спросила. Мало ли кто бледный? Осень, хворые все.

— Спасибо, — сказала Светлана, забирая деньги, и голос её был твёрдым, хотя Параскея чувствовала, как дрожат её пальцы, пересчитывая медяки.

Они вышли со двора, когда солнце уже клонилось к закату. Длинные тени легли от амбаров, от конюшен, от высокого тына, за которым белели господские хоромы. Светлана остановилась на миг, оглянулась на усадьбу — на белые стены, розовеющие в лучах заката, на амбары, на сад, где её дочь познала и счастье, и горе, на кусты калины, что обступали дом с трёх сторон, тяжёлые гроздья краснели на ветках. Сжала губы так, что они побелели, и отвернулась.