Книга Калинова Усадьба, страница 31 – Алла Титова

— Ладно, — сказал наконец отец. — Рано об этом говорить. Ты сейчас в Сумерье едешь, служба у тебя. А через год... через год вернёмся к этому разговору. Посмотрим, что за девка, посмотрим, как ты сам за год остынешь. Может, и надумаешь чего путного.

— Отец! — в голосе Данияра зазвенела надежда, такая яркая, что Радослав почувствовал, как она обжигает его, как уксус на свежую рану. — Значит, ты не против? Не хочется мне супротив семьи…

— Я сказал: через год поговорим, — отрезал Богояр, и голос его стал жёстче. — А сейчас ступай. Коня застоял.

Радослав отпрянул от двери, когда шаги брата направились к выходу. Метнулся в темноту коридора, прижался к стене, вжался в неё, стараясь стать невидимым, слиться с бревнами, с тенями. Данияр прошёл мимо — быстрый, решительный, с лицом, на котором ещё не угасла надежда. Не заметил его. За ним вышел отец, тяжёлый, хмурый, и тоже скрылся в глубине дома.

А Радослав остался стоять в темноте, прижимая руки к груди, чтобы унять колотящееся сердце. В голове гудело, в глазах стояла красная пелена.

Данияр женится. На этой нищенке. И отец не запретил! Не вышвырнул эту девку вон, не приказал забыть, не сказал: «Опомнись, ты княжий человек!» — а сказал: «Через год поговорим». Это что же получается? Данияру можно всё? Можно в дружину уйти, можно по садам гулять, можно нищенок в дом тащить — и отец только рукой махнёт? А ему, Радославу, ничего нельзя. Он средний сын, он всегда должен быть в тени, всегда должен уступать, всегда должен довольствоваться тем, что остаётся от старшего. Даже когда женить его будут — выберут не по любви, а по расчёту, какую-нибудь девицу с приданым, лишь бы род не позорить.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив кровавые полумесяцы. Боль отрезвила, но ненадолго.

Несправедливо. Всё несправедливо. За что?!

В коридоре было темно и холодно, даже в середине лета здесь не держалось тепло. Где-то далеко хлопнула дверь, закричали бабы во дворе, зычно, по-утреннему. А Радослав стоял, прижавшись к стене, и в груди у него разгоралось нечто чёрное, липкое, жгучее, что не умещалось внутри, рвалось наружу.

Зависть.

Он знал это чувство. Оно приходило к нему и раньше — когда Данияру подарили первого коня, когда его взяли в дружину, когда отец впервые похвалил его прилюдно, а потом, заметив, что Радослав стоит рядом, добавил небрежно: «И ты, сынок, держись». Тогда оно было слабым, смутным, быстро проходило, затиралось будничной жизнью.

Сейчас — нет.

Сейчас оно как пожар в сухой траве, пожирало всё на своём пути. И вместе с ним приходило другое чувство, которое Радослав раньше в себе не знал, не узнавал, прятал глубоко, куда не доходил даже он сам.

Злоба.

Чистая, холодная, белая злоба на брата, на отца, на весь белый свет. На эту девку, которую Данияр посмел полюбить, которая посмела быть красивой, рыжей, зелёноглазой, — и не ему достаться. На всех, кто счастливее его, кто живёт, не оглядываясь, кто берёт от жизни то, что хочется, а не то, что остаётся.

Он медленно отлепился от стены, разжал кулаки, посмотрел на ладони. Кровь выступила на ссадинах, но он не чувствовал боли. Только пустоту и холод.

Вышел из коридора. Во дворе суетились, провожали Данияра. Солнце стояло уже высоко, и жара обещала быть невыносимой. Мать плакала, утираясь платком, Гаяна визжала, вцепившись в брата, отец стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и лицо его было каменным. А Данияр сидел на коне, на Чубаре, вычищенном до блеска, в новой рубахе, которую мать сшила к отъезду, улыбался, махал рукой. Счастливый. Уверенный. Вольный.