Книга Калинова Усадьба, страница 29 – Алла Титова

В тот день, когда Данияр уезжал, в усадьбе с утра стоял переполох. Ещё затемно зажглись огни в поварне, откуда потянуло свежим хлебом и жареным мясом — мать велела напечь в дорогу, чтобы сын не голодал. Челядь сновала по двору, кто с ведром, кто с узлом, кто с седлом. Куры, разбуженные раньше времени, сонно кудахтали, разгребая навоз у конюшни. Где-то за амбаром ржала лошадь, и чей-то голос, сердитый, спросонья, выговаривал конюху за непроворство.

В доме было не лучше. Мать носилась по горнице, собирая узелки с пирогами, перевязывала их, развязывала снова, что-то добавляла, причитала, вытирала слёзы краем платка. На столе громоздились корзины и котомки — хлеб, сало, вяленое мясо, сушёные яблоки, пара чистых рубах, тёплые портянки. Чего только не было, будто не в Сумерье собирался, а на край света.

— Матушка, хватит, — сказал Данияр, но она только отмахнулась.

— Не твоя забота. В дороге пригодится.

Отец стоял у окна, сложив руки на груди, и молча смотрел во двор. Лицо его было хмурым, но в глазах, когда он поглядывал на сына, пряталось что-то тёплое, сдерживаемое. Гаяна, тоненькая, с длинными русыми косами, вцепилась в брата ещё с вечера и не отпускала, ходила за ним хвостом, заглядывала в глаза, вздыхала. Сейчас она сидела на лавке, поджав губы, и изо всех сил старалась не разреветься. Но глаза уже покраснели, и нос шмыгал предательски.

— Даня, — сказала она тихо, когда он проходил мимо. — Ты вернёшься скоро?

— Скоро, сестрёнка, — он погладил её по голове. — Через год.

— Это долго, — она отвернулась, уткнулась в плечо няньки.

Радослав тоже суетился. Вышел во двор, помогал выводить коня, подносил седло, проверял подпругу, покрикивал на конюха Ефима, который от волнения всё путал. Улыбался, хлопал брата по плечу, говорил: «Счастливой дороги, возвращайся скорее». Всё как полагалось младшему брату, провожающему старшего в дальнюю дорогу.

Только никто не знал, что творилось у него внутри.

Всю неделю, пока Данияр был дома, Радослав ходил сам не свой. Глаза у него сделались странные — пустые, с каким-то лихорадочным блеском, когда он смотрел на брата. А смотрел он на него часто. Исподтишка, из-за угла, из-за спины матери, из темноты сеней. Смотрел, как Данияр смеётся с Гаяной, как мать подкладывает ему лучшие куски, как отец, хмурясь, расспрашивает о службе и кивает, довольный ответами. Смотрел — и внутри закипало что-то тёмное, липкое, противное, что он не умел назвать, но чувствовал всем нутром.

На него самого никто не смотрел так, как на Данияра. Отец хоть и хмурился на старшего, но в глазах его, когда он говорил о нём, читалась гордость. Мать и вовсе светилась, будто солнце в ней зажглось, когда Даня приехал. Даже Гаяна — и та визжала от восторга, кидалась на шею, висела, как маленькая. А он? Он был просто — средний. Ни старший, которому всё по праву, ни младший, которого балуют. Так, середнячок, заполняющий пространство между важными людьми. Вроде и есть, а вроде и нет.

Он помнил, как в детстве отец учил их верховой езде. Данияру тогда подарили первого коня — гнедого, с белой звездой во лбу. Радослав получил своего только через год, и то похуже, постарше. «Данияр старший, ему по праву», — сказал отец. А ему, значит, объедки? В дружину Данияра взяли в восемнадцать, а ему, Радославу, сказали: «Погоди, ты ещё молод». Молод? Данияр в его возрасте уже на разъезды ездил, а он всё ждал. И дождался — ему сказали, что он нужнее в хозяйстве, что отец один не управится, что старший воюет, а средний пусть дома сидит.