Книга Калинова Усадьба, страница 28 – Алла Титова

Параскея заставила себя проглотить кусок хлеба, запила водой, хотя есть не хотелось по-прежнему. Светлана молча смотрела на неё, и в глазах матери была тревога, но она не сказала ни слова.

— Пойду, матушка, — сказала Параскея, поднимаясь. — Работа ждёт.

— Ступай, дочка, — кивнула Светлана.

На работу она пошла спокойная, собранная. Бабы переглядывались, шептались, поглядывали на неё с любопытством, но она не обращала внимания. Взяла корзину, пошла в сад, встала между яблонями. Ветви гнулись под тяжестью плодов, и запах стоял такой, что кружилась голова. В траве стрекотали кузнечики, над цветами гудели шмели, где-то вдали, за оврагом, мычали коровы, которых гнали на пастбище.

Параскея работала много, до седьмого пота. Пальцы привычно находили яблоко, срывали, бросали в корзину. Когда в голову лезли мысли о Данияре, она не гнала их, но и не позволяла им захватывать себя целиком. Просто думала — и работала дальше.

К полудню, когда солнце стояло в зените и жара стала невыносимой, она выпрямилась, вытерла пот со лба. Из-за яблонь показалась Светлана с корзиной, полной паданцев. Подошла, поставила корзину в тень, присела рядом.

— Передохни, дочка, — сказала она, протягивая кружку с водой. — Жара-то какая.

Параскея взяла кружку, напилась. Вода была тёплая, пахла деревом, но другой не было. Рядом, на соседнем ряду, перекликались бабы, их голоса звучали привычно, буднично. Кто-то ругался на мужа, кто-то хвалился, кто-то просто смеялся — чему-то своему, бабьему.

— Слышала? — сказала Светлана, кивая в ту сторону. — У Марфы внук родился. Вчера ночью. Кричит, говорят, на всю усадьбу, здоровый.

Параскея кивнула, не вникая. Внук, здоровый, кричит — всё это было где-то далеко, в другой жизни. Но мать говорила, и она слушала, потому что это был голос жизни, той самой, что шла своим чередом, не спрашивая, готова ли она.

— А у Прохоровны, говорят, дочку просватали, — продолжала Светлана. — За кузнеца откуда-то из-под Сумерья. Хорошая партия, говорят, мужик работящий, непьющий.

— Хорошо, матушка, — отозвалась Параскея, и голос её прозвучал ровно, спокойно.

Светлана посмотрела на неё, хотела что-то добавить, но передумала. Только погладила по руке и поднялась.

— Отдыхай, я пойду. Ещё корзину надо принести.

* * * * *

Вечером, возвращаясь в барак, Параскея остановилась у рябины.

Солнце уже садилось, и косые лучи золотили верхушки яблонь, траву, крыши бараков. Рябина стояла тихая, тёмная, и только кое-где на ветках начинали краснеть первые гроздья. Параскея постояла, глядя на неё, на потемневшую листву, на тропинку, что вела к оврагу.

Потом медленно подошла, положила руку на шершавый ствол. Кора была тёплая, сухая, пахла горьковато-сладко.

— Я буду ждать, — прошептала она. — Но жить дальше надо.

Ветка качнулась, будто отвечая. Или это ветер прошелестел в листве.

Параскея повернулась и пошла в барак. К матери, к ужину, к завтрашней работе. Жизнь продолжалась. Светлана уже хлопотала у печи, разогревала кашу. Старая Акулина сидела на лавке, перебирала сушёные грибы, складывала в мешок. Дети Прохоровны возились на полу, и младший, тот самый, что не спал ночью, тянул ручонки к краюхе хлеба, которую мать отломила ему на ужин.

Параскея села к столу, взяла ложку. Каша была хорошо разварена, с луком и даже мясом — сегодня хозяйка была добра, отдала несколько старых кур. Она ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Не так, как раньше, когда внутри всё горело любовью и надеждой, а по-другому — спокойно, ровно.