Книга Калинова Усадьба, страница 33 – Алла Титова

Параскея работала от зари до зари. Мать была права — работа и правда помогала. Когда руки заняты, когда гнёшь спину над корзиной — мысли притупляются, уходят куда-то глубоко, и уже не так больно. Только вечерами, когда возвращались в барак, усталые, мокрые от росы, накатывало. Но теперь она научилась с этим справляться. Посидит у рябины, поплачет тихонько — и легче. Рябина к осени налилась красными гроздьями, тяжёлыми, сочными, и, когда Параскея прижималась к стволу щекой, ей казалось, что она чувствует тепло его рук, что он где-то рядом, и что всё ещё будет.

В тот день они со Светланой задержались дольше обычного. Хозяйка, вечно недовольная Мирослава, велела перебрать последние яблоки — какие на хранение, в подпол, на солому; какие на повидло, в кадки; какие червивые, битые — свиньям. Бабы уже разошлись, и в саду стало тихо, только ветер шуршал в листве да где-то вдали перекликались грачи, собираясь в стаи. Солнце уже село, и сумерки сгущались быстро, заливая всё серым, зыбким светом, в котором деревья казались чужими, незнакомыми.

— Скорее, дочка, — сказала Светлана, оглядываясь. — Темнеет.

Они пошли к баракам. Тропинка от сада шла через небольшой перелесок — старые, корявые берёзы, густой орешник, чей-то заброшенный улей, — потом мимо амбаров, мимо конюшни, и выходила к баракам. Место глухое, днём ещё ничего, а в сумерках — жутковато. Ветки тянулись к тропе, цеплялись за одежду, и казалось, что в кустах кто-то прячется, дышит, следит. Но они ходили тут каждый день, привыкли. Светлана знала каждую кочку, каждый корень, и шла уверенно, чуть впереди дочери.

В этот раз не успели они войти в перелесок, как услышали голоса. Пьяные, громкие, с хрипотцой, с ржанием. Кто-то шёл навстречу, ломая ветки, матерясь, смеясь. Светлана насторожилась, придержала дочь за руку.

— Постой, — шепнула она, и пальцы её, крепкие, жилистые, сжали Параскеину руку до боли. — Пропустим.

Но пропустить не получилось. Тропинка была узкая, разминуться можно, только если прижаться к кустам, а кусты были густые, колючие, и в них — ни лазейки. Голоса приближались, становились громче, и вот уже в сером сумраке замаячили фигуры.

Первым вышел Радослав.

Параскея узнала его сразу — светловолосый, сероглазый, похожий на Данияра, но другой. В Даниире была сила, надёжность, что-то твёрдое, как хорошо закалённый меч. В этом — мягкость, но мягкость опасная, какая бывает у стоячей воды, в которой не видно дна. Он был пьян — шатался, цеплялся за ветки, рубаха расстёгнута, волосы растрёпаны. И рядом с ним двое таких же — молодые парни, из обедневших хозяйских родственников, что жили при усадьбе на подхвате, делали чёрную работу, пили, когда давали, и спали, где придётся.

— О, бабы! — заорал один из них, долговязый, с жидкой бородёнкой, увидев Параскею с матерью. — Гляди, Радослав Богоярович, какие крали!

Радослав поднял голову, уставился на них мутными глазами. Скользнул взглядом по Светлане — не задержался. Потом по Параскее — и замер.

Параскея похолодела. Этот взгляд… Она видела такие взгляды у пьяных мужиков в деревне, когда те возвращались с гулянки и провожали её глазами, тяжёлыми, липкими. Но в том взгляде было ещё что-то, чего она раньше не знала. Хищное. Властное. Голодное. Сердце её ухнуло куда-то вниз, и ноги стали ватными.