Книга Изгони меня, или Дачная готика, страница 41 – Рина Когтева

— Вы! – Дарья ткнула пальцем в Томаса Ивановича. – Вы меня туда засадили! Все вы!

Ее глаза вспыхнули, она сбежала по лестнице, выбежала за калитку. Томас Иванович поднялся, медленно спустился по старым скрипучим ступеням, неторопливо вышел на дорогу и пошел к озеру. На озере было пусто. Да и как иначе? Ночь на дворе, да и в связи с недавним происшествием мало кого сейчас потянет к озеру. Томас Иванович не торопился. Он знал, что Дария даст себя найти. Так и оказалось. Она сидела на противоположном берегу. Из-за ее спины светила полная луна, которая оставляла белую дорожку на водной глади. Там же, чуть в отдалении, была видна обезглавленная церковь. Де Торквемада медленно пошел к Дарье. Серебристый лунный свет заставил его седые волосы сиять, сделал смуглую кожу бледной, а глаза почему-то стали еще темнее. Он сел на землю рядом с Дарьей и стал смотреть на удивительно спокойную воду.

Они молчали. Долго. Может быть, час, может быть, два. Где-то выли сирены, кричали люди, а потом все успокоилось, и даже взбудораженный невероятным происшествием «Сапфир» уснул.

— Зачем? – наконец, спросила Дарья.

Томас Иванович пожал плечами.

— А зачем ты поймала эту Иваневскую?

— Чтобы выиграть спор и отдать вам несколько лет моей службы.

Де Торквемада вздохнул.

— Ты можешь отдать мне все свои годы хоть сейчас, да только что потом будет?

— А что? – Дарья повернулась к нему. – Я искуплю свою вину, отправлюсь в какой-нибудь там рай. Разве не так? Разве не в этом смысл?

— Ты раскаиваешься в том, что ты делала?

— А вы?

— Нет.

— Почему?

— Я делал это во славу господа и испанской короны.

— А я была ведьмой, – Дарья подняла с земли камень и бросила его в воду, по воде пошли круги, – я могла колдовать и колдовала. Иногда для этого нужно убивать людей.

— Ну и о каком рае ты говоришь? – Томас Иванович повернулся к ней.

Они с Дарьей смотрели друг на друга, две фигуры на берегу озера, два призрака, обретшие плоть и кровь по прихоти то ли ангела, то ли демона, называвшего себя Гермес Трисмегист.

— Расскажи про письма, – попросил де Торквемада. – Почему они так нужны этому демону?

— Письма… – эхом повторила Дарья. – Я не знаю, зачем они Немастору. Правда.

— Что в них? И как они у тебя оказались?

Дарья долго молчала.

— Загнанный в угол зверь кусается, не так ли? – наконец, ответила она.

Томас Иванович несколько мгновений внимательно смотрел на Дарью, а потом неожиданно рассмеялся.

Иоанно-Предтеченский женский монастырь спрятался в извилистых китай-городских улочках. Всего лишь еще одно здание, на которое редкий турист и уж совсем исключительный житель Москвы обратит внимание, проходя мимо. Китай-город^[24] нынче знаменит другим. Все, что осталось нам от дореволюционной Москвы – это сочинения Гиляровского^[25], а он, как известно, вещал отнюдь не про монастыри и обители, а про притоны и воровские малины. Но это не значит, что Иоанно-Предтеченский монастырь куда-то пропал. Вот он, здесь. О, он уже очень долго здесь. Основан монастырь был аж в четырнадцатом веке и находился в совершенно другом месте, но в тысяча пятьсот тридцатые годы монастырь перенесли на его нынешнее место, в так называемые Кулишки, болото на востоке тогдашней Москвы (а ныне самый ее центр). Именно Кулишки отправили в народ выражение «у черта на куличиках», активно используемое даже в современной речи. У черта на куличиках или нет, но монастырь прочно занял свое место в московской жизни: он был в почете при Иване Грозном, потом при Романовых. Так почему же? Потому же, почему и все женские монастыри того времени – туда ссылали неугодных жен и лишних дочерей. Впрочем, идут века, и женщины получают свое царство: Екатерина I, Анна Иоановна, Елизавета Петровна. Именно при последней монастырь было указано переделать в Дом презрения «заслуженных людей жен во вдовстве и дочерей в сиротстве и бедности, покровительства и пропитания не имеющих». Но не сложилось. Монахини оказались подкованы в учете и затребовали компенсацию за деревянные постройки, возведенные на территории монастыря. Суть да дело, Елизавета Петровна умерла, на трон взошел Петр III, и никого уже не интересовали монахини, пристройки и уж тем более «дочери в сиротстве и бедности». Петр III долго не проправил, и в тысяча семьсот шестьдесят втором году на трон взошла София Августа Федерика Ангальт-Цербсткая, она же – Императрица и Самодержица Всероссийская Екатерина Алексеевна. В первый же год своего правления Екатерина получила жалобу на московскую помещицу Дарью Николаевну Салтыкову. Следствие длилось шесть лет, и в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году Салтыковой огласили приговор, по которому она отправилась в покаянную яму в Иоанно-Предтеченском монастыре. Через семь лет заточения ее навестил некий молодой человек, представившийся Гермесом Трисмегистом, и пообещал, что после смерти Дарья Николаевна будет искупать свои грехи. Поверила ли она ему? Конечно, нет. Хоть она и сидела в подполе, но с ума не сошла. Дарья хорошо знала нечисть, и этот так называемый Гермес к ней не относился. Поразмыслив, Дарья решила, что это какой-нибудь богатенький студент подкупил сторожа, чтобы на спор с такими же бестолковыми товарищами поговорить с кровавой Салтычихой. Про Гермеса она быстро забыла, да и даже если бы он был настоящим, то что толку беспокоиться о том, что будет после смерти? Пока она была жива. Ей было всего сорок пять лет. Она не хотела просидеть остаток своих дней в яме.