Книга Не та невеста для проклятого князя, страница 51 – Алекс Скай

И он это знал. — Никому, — сказал Дарен, не оборачиваясь. — Что? — Никому не говорите о том, что видели. — Вы думаете, люди внизу ничего не видели? — Они видели достаточно, чтобы испугаться. Не достаточно, чтобы понять. — А Совет? Он резко повернулся. — Совет не должен узнать. Теперь в его голосе была не власть. Страх. Тот самый, который он прятал лучше всех в Вейрхольме. — Если Совет узнает, что печать выходит за пределы руки, — сказал Дарен, — они объявят, что клятва Вейров нестабильна. — Что это значит? — Что мне нельзя доверять северные границы. — Могут лишить вас власти? — Могут попытаться. — И север? — Разорвут между соседними родами. Норрен возьмут восточные перевалы, Хольды — торговые склады, Мерден и его союзники будут кричать о временном управлении, Эйрданы потребуют компенсацию за сорванный договор. Каждый скажет, что действует ради порядка. Через год от северной клятвы останутся куски, которые никто не сможет удержать. Он говорил ровно. Слишком ровно. Так говорят о страхе, который давно стал расчётом. — Поэтому вы всё скрываете, — сказала я. — Да. — И поэтому позволяете людям бояться вас? — Страх проще контролировать, чем жалость. Я медленно подошла ближе, но остановилась на расстоянии. Не нарушая. — А вы уверены, что это всё ещё контроль? Он посмотрел на меня. — Нет. Один честный ответ. Очень маленький. И почему-то от него стало тяжелее, чем от всех приказов. Я вспомнила, как люди в коридорах отворачивались от его руки. Как слуги смотрели с жалостью и тут же прятали её. Как Мерден улыбался, словно умел использовать чужую репутацию. Как Виола называла его чудовищем, даже не доехав до крепости. Как Марта шептала: «Не произносите это слово». Проклятый князь. Так удобно. Назови человека проклятым — и уже не нужно спрашивать, сколько лет он держит на себе страх целого края. — С какого возраста? — спросила я. Дарен отвернулся. — Что? — Печать. Когда она стала такой? — Вы умеете задавать вопросы, от которых хочется отправить вас обратно в библиотеку. — Это не ответ. — Вы сегодня слишком часто пользуетесь моими фразами против меня. — Обучение идёт успешно. Он молчал. Я уже думала, что он не ответит. Потом он сказал: — Мне было семь, когда первая линия появилась на запястье. Семь. Я представила мальчика в этой каменной крепости. Слишком маленького для власти. Слишком живого для клятвы. Ребёнка, на руке которого вдруг проступило то, от чего взрослые начали отводить глаза. — Вы были наследником? — Единственным. — И все знали? — Все, кому было нужно. — А кому было не нужно? — Им сказали позже, когда я научился носить перчатки. Внутри что-то неприятно дрогнуло. — Вы скрывали её с детства? — Сначала от гостей. Потом от слуг. Потом от тех, кто смотрел на меня слишком долго. Потом от самого себя, насколько получалось. — Не получилось? — Нет. Он сказал это без горечи. И именно поэтому горечь была в каждом звуке. Я осторожно спросила: — Что она делает на самом деле? Дарен посмотрел на свою руку. — Слышит нарушение клятв, ложь, которая вредит дому, предательство тех, кто связан с Вейрхольмом. Иногда показывает. Иногда наказывает. Иногда требует больше, чем я готов дать. — Требует? — Старые клятвы создавались не для милости.

Они должны были удерживать границы любой ценой. — А цену платите вы. Он поднял глаза. — Цена — это власть. — Нет, Дарен. Власть — это то, чем вам объяснили цену. Он смотрел на меня очень долго. Так долго, что я успела пожалеть о сказанном. Не потому, что это было неправдой. Потому что правда иногда входит слишком глубоко. — Вы говорите так, будто знаете меня, — сказал он. — Нет. Я говорю так, будто вижу перед собой человека, а не страшную историю для южных невест. Его лицо осталось неподвижным, но в глазах что-то дрогнуло. — Это опасная ошибка. — Видеть человека? — Видеть во мне только человека. — Я не сказала «только». Пауза стала почти осязаемой. Мы стояли рядом с окном, за которым север уже темнел. Не вечер ещё, но в горах темнота приходила раньше, чем внизу. Она ложилась на двор, башни, стены, на Чёрный перевал за ними. И в этом полусвете Дарен выглядел не чудовищем, не легендой, не князем даже. Мужчиной, который очень устал быть тем, кого боятся, и слишком горд, чтобы попросить перестать. — Почему вы остановили меня? — спросил он. — Потому что Гарт ещё нужен. — Не это. Я поняла. — Потому что это были не вы. — Вы не знаете. — Знаю. — Нет, Лиана. Не знаете. Вы видели одну вспышку и решили, что можете отделить меня от печати. — А вы всю жизнь слушали людей, которые решили, что не можете. Он резко отвернулся. Печать на его руке едва заметно вспыхнула. Я сделала шаг назад, но не от страха. Скорее чтобы дать ему пространство. — Простите, — сказала я. Он удивлённо посмотрел на меня. — За что? — За то, что сказала слишком прямо. — Вы не умеете иначе. — Умею. Просто обычно выходит хуже. Он почти усмехнулся. На этот раз по-настоящему почти. — Вы удивительно неудобная женщина. — Я временная проблема. Вы сами установили жанр. — Временные проблемы обычно не подписывают северные договоры, не находят пропажи в реестрах и не спорят с родовой печатью. — Значит, я расширяю понятие. Он посмотрел на мою руку. — Кольцо помогло. — Когда я взяла вас за руку? — Да. — Почему? — Не знаю. Я подняла бровь. — У нас уже целая коллекция ваших «не знаю». — Она растёт с вашего прибытия. — Рада приносить интеллектуальное разнообразие. — Кольцо не должно было сдерживать печать. Оно не принадлежит роду Вейр. Оно лишь знак доставки договора. — Но Вейрхольм признал его. — И вас. Он сказал это тихо. Слишком тихо. Я почувствовала, как всё внутри становится осторожным. — Вы думаете, это связано с тем, что я не совсем Лиана? Слова вырвались. Не целая правда. Но уже ближе к ней, чем я подходила до этого. Дарен замер. Я тоже. Вот он. Край. Если шагнуть дальше, придётся говорить о чужом мире, чужом теле, о том, что я не знаю, куда делась настоящая Лиана Морр. О том, что иногда я чувствую её память как ткань под пальцами, а иногда — как разрешение жить за неё громче. О том, что мой голос принадлежит ей и не ей одновременно. Дарен не стал бросаться на эту оговорку. Не стал требовать. Не стал говорить: «Объясните». Он просто спросил: — Вы готовы ответить? Я медленно выдохнула. — Нет. — Тогда не сейчас. Горло сжалось. Это было неожиданнее любого допроса. — Вы не спросите? — Спрошу. Когда вы не будете выглядеть так, будто вопрос отнимет у вас последнюю опору. Я отвернулась к окну.