Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 47 – Елена Амеличева

Мы стояли друг напротив друга, как два разъяренных, готовых сцепиться насмерть зверя. Гораций беспомощно смотрел то на него, то на меня. За дверью послышалось шуршание — наверное, Аленка и Кир, привлеченные громкими голосами, устроили засадный пункт.

— Да! — внезапно рыкнул Лис, делая резкий шаг ко мне, так что я почувствовала исходящее от него тепло. Его лицо было так близко, что я видела каждую черточку, каждую морщинку гнева вокруг его глаз. — Мне не нравилось! С самого начала не нравилось! Потому что я знал! Я знал, чем это все кончится! Я знал, что тебя, такую яркую, такую безрассудную, ждут одни лишь трудности, опасности, что на тебя ополчатся все, кому не лень! И я… — он вдруг замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и в его глазах, полных ярости, мелькнуло что-то неуловимое, какое-то отчаянное, выстраданное признание, прорвавшее плотину гнева. — И я не хотел этого видеть!

В лаборатории повисла гробовая, оглушительная тишина. Его слова, вырвавшиеся с такой болью и силой, повисли в воздухе, переворачивая все с ног на голову, меняя весь смысл нашей ссоры.

— Вы… — прошептала я, чувствуя, как дрожит подкашивающийся подо мной пол. — Вы не хотели этого видеть?

Он отвернулся, снова уставившись в закопченное стекло, но его плечи уже не были так неестественно напряжены; теперь они просто выглядели уставшими, согнутыми под тяжестью сказанного.

— Потому что с того дня, как ты впервые вышла в поле в своем дурацком платье, сцепилась со мной из-за плуга, полезла в горящий сарай и посмотрела на меня такими глазами, будто я был единственным якорем в этом бушующем море, я… — он с силой, с надрывом выдохнул, будто из самого сердца вытаскивая огромную, мучительную занозу, сидевшую в нем все эти недели. — Я понял, что не смогу. Не смогу просто стоять в стороне и безучастно смотреть, как с тобой что-то случится.

Это было не признание в любви. Нет, до таких высоких слов нам было еще далеко. Это было нечто более простое, искреннее и оттого, возможно, более ценное. Это было признание в том, что я стала для него важен. Что его ярость, его отчужденность и колючая неприязнь были всего лишь маской, скрывающей самый обычный, животный страх — страх потерять то, к чему он только что начал невольно привязываться, против чего боролся, но что уже успело прорасти корнями в его затворнической душе.

Мой гнев, такой яростный и обидный секунду назад, улетучился, словно его и не было, оставив после себя лишь странную, сладкую и колотящую по жилам дрожь. Я сделала шаг, потом еще один, приблизившись к нему почти вплотную.

— Так вы, выходит, не мою «игру в хозяйку» все это время ругали, — тихо сказала я, глядя на его резкой, напряженный профиль, — а беспокоились. По-своему, ужасно косолапо, скандально и невыносимо, но… беспокоились. Обо мне.

Он медленно обернулся, и его темные, как спелая ежевика, глаза смотрели на меня без тени былой насмешки или холодного презрения. В них была лишь глубокая, мужская растерянность, усталость после долгой борьбы с самим собой и что-то еще, новое и трепетное, от чего у меня снова перехватило дыхание.

— Не придумывай глупостей, графинюшка, — пробормотал он, отводя взгляд, но в его хриплом голосе не осталось и следа прежней, отполированной до блеска суровости.