Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 35 – Елена Амеличева

Потом ее внимание привлекла банка с засохшими, но все еще яркими лепестками календулы. Один неосторожный удар лапой — и золотистый дождь осыпал ее с головы до хвоста.

Мы смотрели, как она, фыркая и трясясь, пытается стряхнуть с себя прилипшие лепестки, и не могли не смеяться. Она напоминала раздраженную нимфу, осыпанную цветочным конфетти после слишком бурного праздника.

— Ну что ж, — сказала я, закрывая дневник с таким чувством, будто держала в руках не просто книгу, а завещание и карту сокровищ одновременно, и глядя на своих верных помощников, украшенных паутиной и пылью, и на кошку, превратившуюся в произведение искусства. — Формула есть. Правда, незавершенная. И ключевой ингредиент растет на землях нашего любимого соседа, который, кажется, ненавидит саму идею моего присутствия здесь.

Кир решительно подбоченился.

— Значит, идем на разведку! Я проберусь, как ночной вор! Вызнаю все про эту мяту!

— Только попробуй, — тут же отрезала Аленка, хватаясь за свою рогатку. — Лис тебя за уши к ближайшей сосне прибьет, и будешь ты там висеть в назидание другим пронырам. С ним нужно договариваться. Или воровать очень-очень тихо, чтобы он и не узнал никогда.

— И не думайте! — предупредила строго. — Воровать — это очень плохо. Нельзя так делать, ни в коем случае. Поняли?

Я посмотрела на дневник, потом на залитый солнцем двор, где кипела жизнь, которую мы сами создавали, и на Бестию, которая, наконец, смирилась со своим цветочным нарядом и начала вылизывать лапу с царственным видом. У меня было чувство, что наша мыльная опера, полная тайн, надежд и абсурда, только начинается. И следующий акт обещал быть особенно… ароматным. И совершенно непредсказуемым!

Солнце в тот день светило как-то по-особенному — нежно и золотисто, будто само небо одобряло мое начинание, омытое слезами и потом последних недель.

Я тщательно с почти религиозным трепетом упаковала в плетеную корзинку несколько брусочков старого мыла, чудом уцелевших в потаенных уголках отцовских сундуков, и, как святыню, завернула в мягкую льняную ткань дневник с его формулами.

Поездка в город к парфюмеру Отто, последнему из старой гвардии поставщиков отца, казалась мне путешествием в неведомое, полное трепетных надежд и смертельного страха очередного разочарования.

— Не уроните, миледи, и не дайте себя обмануть городским торгашам, — напутствовал меня Гораций, с любовью поправляя сбрую на нашей единственной, немного облезлой лошадке Молли, которая флегматично жевала свой овес, словно размышляя о бренности бытия и глупости двуногих, вечно куда-то спешащих.

— Я буду охранять! — важно заявил Кир, успевший за утро испачкаться в чем-то зеленом, липком и подозрительно пахнущем, но сиявший от гордости, как будто ему доверили казну всей империи.

— А я — следить, чтобы он никуда не вляпался и не попытался обменять ваше мыло на конфеты, — добавила Аленка, дергая его за рукав. Ее черные косы развевались на ветру, а глаза смеялись — в них плясали озорные чертики, предвкушающие приключение.

Даже Бестия удостоила наше предприятие снисходительным вниманием. Она, свернувшись на залитом солнцем крыльце, приоткрыла один глаз, будто говоря: «Ну, съездите уж, раз такая неусидчивость». А потом принялась вылизывать лапу с таким видом, словто от ее безупречной чистоты зависел исход всей нашей авантюрной миссии.