Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 17 – Елена Амеличева

Дети снова переглянулись, и на этот раз в их глазах читался уже не страх, а азарт и предвкушение небольшого приключения. Похоже, и нам здесь не придется скучать.

Бестия, закончив свой туалет, громко мяукнула, будто говоря: «Не наелась я этими графами. Налейте хищнице немного сливок. Да и чуток сметанки не помешает».

Решив пока не трогать старый замок, этот величественный и печальный символ прошлого, мы прошли чуть дальше, к особняку в два этажа, где я и выросла. Он сохранился получше. Дверь с трудом поддалась, проскрипев так громко, будто решила высказать все, что думает о непрошеных гостях. Мы с Киром переступили порог, и нас окутало влажное, промозглое дыхание запустения.

Воздух был густым и сладковато-пыльным, пахнущим старыми книгами, сырым камнем и тихой грустью. Прямо перед нами висела паутина такой невероятной величины и художественной сложности, что ее паук, наверное, давно получил дворянский титул и тихо доживал свой век в каком-нибудь углу. Она колыхалась, словно призрачная шаль, наброшенная на плечи забвения.

Паркет под ногами походил на бурное море — половицы гуляли, скрипели и прогибались, угрожая проглотить неосторожного путника, отправив его в подвал забвения. Я шла осторожно, как по тонкому льду, держа Кира за руку, и мысленно составляла список: «Пункт первый — не провалиться в преисподнюю через пол». Не хочу порадовать Джардара, дав повод посмеяться над неуклюжей первой женой, что не смогла прожить без него, самодовольного дракона, и одного дня.

В центре огромного холла, на полу, лежала некогда великолепная хрустальная люстра. Она напоминала поверженную королеву, чье сверкающее платье — тысячи хрусталиков — покрылось теперь толстым слоем пыли и праха. Из ее металлического остова торчали обломанные прутья, словно сломанные ребра.

— Осторожно, — прошептала брату, ощущая, как эхо разносит мой шепот по всему дому. — Кажется, тут все вот-вот развалится. Или, по крайней мере, громко пожалуется на свою судьбу.

Мы двинулись дальше, в бывшую столовую. Длинный дубовый стол был покрыт саваном из пыли, а на стульях, словно зловещие немые гости на пиру призраков, сидели окаменевшие от грязи горшки с давно умершими растениями. Их засохшие стебли тянулись к потолку, как костлявые пальцы.

И тут за спиной раздался кашель.

Тихий, старческий, но в гробовой тишине прозвучавший громче выстрела.

Сердце мое провалилось куда-то в пятки, надеясь там спрятаться, а потом рванулось в горло, готовое выпрыгнуть. Я резко обернулась, прижимая к себе перепуганного Кира.

В арочном проеме, окутанный полумраком, стоял старик. Высокий, иссохшийся, как щепка, одетый в потертый, но чистый фрак, из нагрудного кармана которого упрямо торчал уголок белоснежного платка. Его лицо было испещрено морщинами, а в бледных глазах светилась тихая, незамутненная радость.

— Миледи Маттэя? — его голос был скрипучим, как эти половицы. — Это вы? Или мне уже и галлюцинации являются?

— Гораций! — мой собственный голос задрожал и сорвался на шепот. Это было невозможно. Как призрак из самого светлого уголка моего детства!

Бывший дворецкий, а по совместительству — лучший друг моего отца, мой нянька в детстве, учитель верховой езды и хранитель семейных тайн. Он нянчил меня, качая на коленях, пока папа пропадал в своей лаборатории в замке, и помнил улыбку моей мамы.