Книга Кофейня для графа-отшельника, страница 15 – Фиона Сталь

— И куда все делось? — спросила я, сама не ожидая от себя этого. Мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все.

Старики обернулись и уставились на меня. Граф медленно повернул голову, и его взгляд пригвоздил меня к стулу своей тяжестью.

— А вы, милая, не здешняя, видать? — спросил Эрих, с любопытством разглядывая меня.

— Не здешняя, — подтвердила я.

— Все унес дождь, — коротко и зло бросил Клаус. — Пришли дожди, и все закончилось. Урожай стал скудным, земля — кислой. Какое уж тут веселье, когда в погребе пусто, а дети кашляют от сырости?

— Магия ушла, — добавил Эрих еще тише, будто боясь, что его услышат не те уши. — Сначала по капле, а потом и вовсе иссякла. Фонари перестали светиться, листья стали просто буреть и опадать. И песни… песни больше не работали. Люди пытались праздновать по привычке год, другой. Но это было лишь жалкое подобие. Радость была фальшивой. И вскоре все просто… сдались.

Он махнул рукой, обводя унылый зал таверны.

— Вот что осталось. Похлебка из дождевой воды и воспоминания.

Я молчала, переваривала услышанное. Это было ужасно. Ужасно не то, что они потеряли праздник, а то, что они потеряли надежду. Они сдались. Весь город сдался. Позволил серости и дождю победить.

Внутри меня что-то шевельнулось. Крошечный, едва заметный огонек протеста. Так не должно быть. Люди не созданы для того, чтобы жить в унынии и питаться воспоминаниями.

Я снова посмотрела на Аларика. Он все еще сидел неподвижно, но теперь я понимала причину его отшельничества, причину мрачности его замка и его души. Он был частью этой истории. Он, последний фон Штейн, нес на себе груз этого угасшего волшебства. Его предки, наверное, стояли в центре этого праздника, а теперь он прячется в своем замке от мира, который потерял краски.

Он отвел взгляд от стены и посмотрел на меня. И в этот момент я поняла, что не могу просто взять его деньги и пойти искать работу в прачечной. Не могу стать частью этой серой, смирившейся массы.

— А если… — начала я, и мой голос дрогнул, — если попробовать все вернуть?

Клаус расхохотался сухим, безрадостным смехом.

— Вернуть? Дитя, ты слышала, о чем мы говорили? Как ты вернешь солнце на небо? Как прикажешь земле родить, если она захлебывается водой?

— Но ведь дело не только в урожае, — я сама не понимала, откуда во мне эта уверенность. — Вы же сами сказали… дело в радости. В песнях. В свете фонарей. В том, чтобы делать что-то вместе.

Эрих посмотрел на меня с интересом. В его выцветших глазах мелькнула искра.

— Устами младенца… — пробормотал он.

Аларик резко отодвинул стул и встал.

— Хватит, — его голос прозвучал слишком резко. Все в таверне вздрогнули и замолчали. — Это пустые разговоры. Прошлого не вернуть.

Он бросил на стол еще пару монет, с избытком покрывая наш скромный обед.

— Я ухожу, — он посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде был приказ. Приказ прекратить этот бессмысленный разговор, взять деньги и смириться со своей судьбой.

Но я больше не чувствовала страха. Я чувствовала укол сочувствия. И упрямство. И еще безумную идею, которая только что родилась в моей голове, слушая рассказы стариков. Идея, связанная с булочками со вкусом солнца.

Я встала тоже, глядя ему прямо в глаза.

— Я не могу просто так сдаться, — сказала я тихо, но твердо. — Никто не должен.