Книга Кофейня для графа-отшельника, страница 16 – Фиона Сталь

Он смотрел на меня долгую, напряженную секунду. В его глазах я увидела раздражение, усталость и что-то еще… что-то, что я не могла расшифровать. Может быть, тень той же безумной надежды, которую он так старательно давил в себе годами.

Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и зашагал к выходу. Его плащ взметнулся за ним, как крыло огромной темной птицы.

Граф уходит! Я пропала…

Дверь таверны с глухим стуком захлопнулась за графом Алариком фон Штейном. Я осталась стоять посреди зала, чувствуя себя голой под десятками любопытных и сочувствующих взглядов. Медные монеты на столе, казалось, прожигали дерево своим холодным блеском. Плата за булочки. И за молчание…

Старики, Клаус и Эрих, смотрели на меня с какой-то смесью жалости и уважения. Хозяин таверны нервно теребил свой фартук. Весь зал затих в ожидании, что же я буду делать дальше. А я не знала. Я просто стояла, провожая взглядом дверь, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Я подписала себе смертный приговор. Вместо того чтобы смиренно взять деньги и попробовать договориться, я посмела возразить. Посмела заговорить о надежде в месте, где это слово, кажется, было под запретом. И он ушел. Теперь уже точно навсегда.

— Что ж, милая, — вздохнул Эрих, нарушив тишину. — Крепкий орешек тебе попался. Наш граф. Он уже много лет как похоронил себя заживо в своем замке.

— Не стоило тебе с ним спорить, — проворчал Клаус, хотя в его голосе не было осуждения. — Он не любит, когда ему напоминают о том, что он потерял.

Я медленно опустилась обратно на стул. Руки дрожали. Что теперь? Взять эти монеты? Пойти к лекарю, который заверит меня, что я сумасшедшая? Наняться в прачечную, чтобы до конца своих дней стирать чужие серые одежды под этим серым небом? Сама мысль об этом вызывала тошноту.

Я просидела так, наверное, минут десять, глядя в одну точку. Шум в таверне понемногу возобновился, люди вернулись к своим кружкам и разговорам. Я стала частью пейзажа. Еще одна сломленная душа в городе Вечных Дождей.

И когда я уже была готова собрать со стола эти унизительные монеты, дверь таверны снова распахнулась. На пороге стоял он. Аларик.

Он был мокрым от дождя, его волосы прилипли ко лбу, а с плаща стекала вода. Он выглядел еще более разъяренным, чем когда уходил. Его взгляд прожег толпу, нашел меня и впился, как два ледяных кинжала.

— Ты идешь или нет? — прорычал он так, что трактирщик за стойкой подпрыгнул.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Что?

— Я спросил, — он сделал шаг внутрь, и люди шарахнулись от него, — ты идешь, или решила остаться здесь и рассказывать сказки про волшебные фонари до конца своих дней?

Я вскочила со стула так резко, что он чуть не упал.

— Но… вы же ушли.

— Я передумал, — отрезал он. — Оставлять безумную девицу, которая пытается устроить революцию в моей таверне, еще более хлопотно, чем отвезти ее обратно. Повозка ждет. У тебя десять секунд.

Не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел.

Я стояла в ступоре. Эрих подмигнул мне.

— А я говорил, крепкий орешек. Иди, дитя. Иди.

Я схватила со стула свой узелок с джинсами и, не взглянув на монеты, бросилась к выходу. Я выбежала на улицу и запрыгнула в повозку под его испепеляющим взглядом.

Обратная дорога была пыткой. Мы ехали в гробовом молчании. Граф не смотрел на меня, но я краем глаза видела, насколько напряжено его лицо. Он был в ярости. Я не знала, что хуже: его холодное безразличие или эта тихая, сдерживаемая ярость.