Книга Кофейня для графа-отшельника, страница 14 – Фиона Сталь

Он начал отодвигать свой стул. Движение было резким, окончательным. Все. Сейчас он встанет и уйдет, растворится в серой мороси этого города, и я останусь совершенно одна.

Именно в этот момент за соседним столом, где сидели двое седобородых стариков, раздался скрипучий, недовольный голос:

— Вода! Клянусь бородой моего деда, это не похлебка, а подкрашенная дождевая вода!

Второй старик, поменьше и покруглее, тяжело вздохнул.

— А чего ты ждал, Клаус? Чтоб тебе принесли утку в яблоках? Горох в этом году и тот вырос размером с блоху. Скажи спасибо, что хоть это есть.

Я невольно прислушалась. Их разговор был единственным, что отвлекало от шума моего собственного рушащегося мира. Граф тоже замер, его рука застыла на спинке стула.

— Спасибо? — проворчал первый, Клаус. — Я помню времена, Эрих, когда в это время года столы в тавернах ломились! Когда воздух пах не гнилью и сыростью, а печеными яблоками и корицей! Помнишь?

— Как не помнить, — голос Эриха потеплел, наполнившись ностальгией. — Осень… Настоящая осень. Когда листья на деревьях за одну ночь становились золотыми и багряными, а небо было таким синим и высоким, что глазам больно. А солнце… теплое, ласковое.

Я подняла голову и посмотрела на них. Двое стариков, сгорбившихся над своими мисками, и в их словах было столько тоски по ушедшему миру, что у меня защемило в груди.

— Праздник Урожая, — выдохнул Эрих, и само это словосочетание прозвучало как заклинание. — Великий Праздник Урожая. Вот когда была жизнь!

Клаус хмыкнул, но на этот раз в его голосе не было злости, только глубокая печаль.

— Да уж. Ярмарка на всю площадь. Ленты, музыка. Соревнования лесорубов. А пирог? Помнишь Главный Пирог, Эрих? Его пекли всем городом, и каждая хозяйка добавляла что-то свое. Он был таким огромным, что его везли на специальной телеге!

— А вкус… — Эрих прикрыл глаза, словно пытаясь воскресить его в памяти. — Сладкий, пряный, с лесными ягодами и медом. Казалось, ты ешь саму осень, саму щедрость нашей земли.

Я слушала, затаив дыхание. Я смотрела на свою серую похлебку и пыталась представить этот пирог, эту ярмарку, эти краски. Это было похоже на сказку, не имеющую ничего общего с той реальностью, что окружала меня.

— А волшебство? — вдруг понизил голос Клаус, наклоняясь к своему собеседнику. — Ты помнишь волшебство, старый друг?

Я заметила, как напрягся граф. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край стола.

— Разве такое забудешь, — прошептал Эрих. — Когда вечером зажигали тыквенные фонари… сотни фонарей! И они светились не просто светом свечи, а каким-то своим, внутренним, теплым светом. И казалось, что сами звезды спустились на нашу площадь. Дети говорили, что в них живут осенние духи.

— А музыка! — подхватил Клаус. — Старые песни, которые заставляли землю под ногами вибрировать. Говорили, если петь от чистого сердца, урожай на следующий год будет еще богаче.

Они замолчали, и в этой тишине чувствовалась вся тяжесть их утраты. Они говорили не просто о празднике. Они говорили о потерянном рае. О жизни, полной цвета, вкуса и чуда.

Я украдкой посмотрела на Аларика. Его лицо было непроницаемым, но взгляд был устремлен в одну точку, куда-то сквозь стену таверны. В его глазах я увидела такую бездну тоски, что на мгновение забыла о собственном горе. Эта боль была ему знакома. Она была его болью.