Книга Княжич темного времени, страница 61 – Фиона Сталь, Саша Хэ

Я сжал кулак, ощущая покалывание от ее прикосновения и жгучую ярость в груди. Первый удар церковного кинжала я отразил. Публично унизил Варлама. Но он не сдастся. Его проклятия — не пустые слова в этом мире. И нефритовая бусина Сиволапа, и темная нить, о которой говорила Алра, и теперь еще гнев архимандрита… Все сплелось в смертельно опасный клубок. Но битва только начиналась. И теперь моим оружием должны были стать не только слова «Правды» и меч Гордея, но и странная магия рогатой беглянки, чье прикосновение обещало и опасность, и надежду. Пришло время готовить ответный удар. Не на жизнь, а на смерть…

Воздух на площади был наэлектризован. После моего ответного удара словами Варлам стоял, как побитый пес, но его глаза, маленькие и злые, по-прежнему метали искры ненависти. Его дьячки перешептывались, кликуши перестали выть, но страх перед церковным проклятием все еще витал над толпой, замешиваясь с сомнениями. Я видел это в опущенных взглядах, в нервном переминании с ноги на ногу. Нужно было добить. Не силой. Светом. Светом неопровержимой правды.

— Ваши проклятия, владыка, — мой голос, спокойный и режущий, снова разнесся над площадью, — дешевая монета для того, кто золото ценит превыше душ. Вы кричите о моей скверне? Тогда давайте поговорим подробнее о вашей. О ваших деяниях, а не словах.

Я сделал шаг вперед, указывая рукой не на Варлама, а на закопченные руины амбаров, затем на восток, где виднелись укрепления с частоколом.

— Стены. Княжеские стены. Они ветшали годами. Рушились. А вы, владыка, член Совета, ведавший, среди прочего, и благословением важных дел, — голос мой стал жестче, — «благословляли» ли вы выделение средств на их ремонт? Или, может, настаивали на их укреплении? Нет. Вы требовали золота. На купола. На позолоту. На драгоценные оклады икон. И пока ратники спали в сырых землянках у разваливающихся стен, вы копили сокровища в ризнице! Это ли не саботаж обороны удела? Саботаж, стоивший жизней тем, кого не защитили стены?

Ропот пробежал по толпе. Варлам открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но я не дал.

— Зерно! — перебил я его, повышая тон. — Двести мер ржи. Украденные боярином Твердиславом под вашим, владыка, снисходительным молчанием! А может, и не только молчанием? — Я резко повернулся к Мавре. — Мавра! Что показал ключник Гаврила под допросом о каналах сбыта краденого?

Мавра шагнула вперед, ее низкий, хрипловатый голос резал тишину:

— Показал, свет. Часть серебра шла не только Сиволапу. Часть… оседала в церковной казне. Как «добровольные пожертвования» за молчание и благословение нечистых дел. Особенно перед большими праздниками, когда уборка куполов требовала затрат.

Взрыв возмущения. Даже те, кто боялся Варлама, ахнули. Святыню прямо обвиняли в соучастии в воровстве! Варлам побагровел, трясясь от ярости.

— Ложь! Гнуснейшая ложь! Клевета на слуг Господних! Этот вор…

— Этот вор дал показания под присягной клятвой перед дружиной! — рявкнул Гордей, перебивая его. — А ты, владыка, дашь клятву на Библии, что не брал ни гроша от Твердислава или Сиволапа за покрытие их дел? Прямо здесь? Перед народом? Перед Богом?

Вызов висел в воздухе. Варлам замер. Его глаза бегали. Он не мог поклясться. Весь его вид кричал о вине. Толпа это видела. Шепот нарастал: «Боится!», «Виновен!», «Святоша продажный!».