Книга Княжич темного времени, страница 36 – Фиона Сталь, Саша Хэ

— Кто она? — спросил я Гордея, не отрывая взгляда от пленницы.

— Не знаю, — честно ответил воевода. — Нашли ее с дозором. Они ее… стерегли. Как зверя. На цепи. Но цепи порваны. Она дралась как бешеная, когда мы напали. Когтями, зубами. Одному парню лицо исцарапала. Еле связали.

— Отведите кочевников в яму. Под усиленную стражу, — приказал я. — А ее… — я указал на рогатую девушку, — … в пустую палатку. Ту, что подальше. Привязать. И поставить охрану снаружи. Не входить. Никому.

— Княжич! — взмолилась Дуняша, хватая меня за рукав. — Не ходи к ней! Она же… она же колдовская! Глаза у нее… огнем горят!

Мавра подошла молча. Ее острый взгляд скользнул по пленнице, потом уставился на меня.

— Опасная зверушка, — констатировала она сухо. — И чужая. Очень чужая. Будь осторожен!

Я кивнул. Осторожность — мой второй язык. Но притяжение было сильнее страха. Сильнее разума. В ее глазах, в этой дикой ярости, я видел не демона. Видел пойманного зверя. Оскорбленного. Униженного. И в этом было что-то… знакомое. Как я в первые дни в этом теле. Чужой. В ловушке.

Когда стемнело и лагерь, кроме дозоров, погрузился в тревожный сон, я взял флягу с водой и кусок хлеба с сыром, и направился к одинокой палатке на отшибе. Два ратника у входа сжимали копья, их лица были бледны в лунном свете.

— Никого не пускать. Даже если услышите крик, — сказал я им. — Поняли?

— Поняли, княжич, — кивнули они неохотно.

Я откинул полог и вошел. Внутри было темно и душно. Пахло пылью и… чем-то острым, диким, как лес после грозы. Пленница сидела на земле, прислонившись к центральному столбу палатки. Руки все еще были связаны за спиной. Она не спала. Ее золотистые глаза светились в темноте, как у кошки, следя за моим каждым движением. Веревки на ее запястьях были туго натянуты, кожа под ними воспалена. Но она не выглядела сломленной, скорее готовой к прыжку.

Я поставил флягу и хлеб на землю, в шаге от нее. Потом медленно, чтобы не спровоцировать, присел на корточки напротив. Молчание висело тяжелое, как свинец. Только наше дыхание — мое чуть учащенное, ее — ровное, хищное.

— Вода. Хлеб, сыр, — сказал я тихо, указывая. — Тебе.

Она не пошевелилась. Только глаза сверлили меня. Потом ее губы, полные и влажные, искривились в подобии презрительной усмешки. Она заговорила. Голос был хриплым, низким, слова вылетали коряво, с диким акцентом, но это был славянский. Ломанный, но понятный.

— Пища раба? Милость хозяина? — Она плюнула на землю рядом с хлебом. — Не надо Алре. Мертвец милостив.

«Мертвец?» Холодок пробежал по спине. Неужели ей что-то известно?

— Я не хозяин, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — И не собираюсь делать тебя рабыней. Ты пленница кочевников. Мои люди тебя освободили.

— Освободили? — она фыркнула. — Из одной клетки — в другую? Сменили цепи? — Она дернула связанными руками. — Свобода?

— Цепи снимут, — пообещал я. — Если ты не нападешь. Если поговоришь.

Она смотрела на меня. Долго. Пристально. Ее золотистые глаза, казалось, светились ярче в темноте. Они скользили по моему лицу, по моей фигуре, будто видя не тело, а что-то внутри. И вдруг ее взгляд стал… острым. Пронизывающим. Как будто она заглядывала прямо в душу. Я почувствовал странное давление в висках, легкое головокружение.