Книга Маяк, страница 37 – Татьяна Андреева

Прошло более двадцати лет с начала войны. С тех пор нравы смягчились. Раньше пленных не брали. Сейчас не щадили только мужчин. Аристократок, в чьих жилах спала магия льда, обменивали на нечто столь же ценное. Что во Фригоне, что во Фламии девиц, отмеченных стихией, не обучали, их способности не развивались, а предназначение сводилось к рождению сильного потомства. Синеглазых блондинок ледышки берегли как исчезающий вид, и Бальтазар не помнил, когда в последний раз какая-нибудь из них попадала в плен. Чего не скажешь о простых фригонках. Их судьба никого не интересовала, кроме родных, а те не обладали ресурсами для поиска и выкупа. Такие женщины были пылью под сапогами солдат, и обращались с ними соответственно. Некоторым везло чуть больше остальных — их определяли на работы за крышу над головой, за тюфяк, набитый соломой, за миску похлёбки с чёрствым хлебом, — словом, за возможность протянуть ещё сколько-то.

Так и должен был поступить Бальтазар. Поблагодарить моряков за подарок, а после пира передать пленниц Тобиасу, чтобы тот распорядился на сей счёт. Вместо этого он потащил их в Лайт-Тауэр. Почему? Жалость и дурость. И вино, подталкивающее людей к одному и второму.

Пасмурный день переходил в беззвёздный вечер. Сумерки закончились, не успев начаться. Деревья слились в огромный чёрный гребень, похожий на волну, готовую накрыть путников. Море затерялось между небом и берегом. О том, что в действительности оно никуда не делось, свидетельствовал рёв. Сверху мокрой тяжестью давили тучи, внизу трещал снег.

Бальтазар щёлкнул пальцами — над его головой вспыхнул светоч, окрашивая белое под копытами коня в красно-рыжий цвет. Хоть какой-то обзор для него и ориентир для остальных, не то казалось, будто их заперли в погребе, а свечу унесли с собой. Он не снизил скорость. Напротив, подстегнул буланого.

Дорога пошла под горку, а внизу, словно в чаше, краями которой были море и скалы, лежала, поблёскивая огоньками, Пискатерра. Никогда раньше Бальтазар не видел в деревне столько света.

«Не случилось ли чего?» — с беспокойством подумал он.

Мимо поплыли первые постройки, но, за исключением зажжённых масляных ламп у окон, ничто не говорило о том, что внутри кто-то есть. Лишь по мере приближения к Общему дому нарастал гул. Голоса, песни, взрывы смеха ударялись в тонкие стёкла, сочились из неважно законопаченных щелей.

Дверь отворилась, выпустив в ночь облако пара, а за ним — молодого мужчину, который перемахнул через балясину, будто не существовало ступеней. Он приземлился точно перед Бальтазаром, и сияние светоча отпугнуло мрак от его лица.

Пшеничная чёлка падала на лоб, более длинные пряди кололи переносицу, стремясь перечеркнуть задиристый взгляд. Губы красиво гнула усмешка. Рубашка льнула к груди, струилась по рукам. Ладность фигуры подчёркивал расшитый ромбами и треугольниками жилет.

— Ваша светлость… — незнакомец изобразил поклон.

— Что это? — строго спросил Кольдт.

— Нам доложили о вашем приезде. Я выехал сюда, чтобы встретить лично. Захватил масла, мы расставили лампы у окон, чтобы вы отыскали нас в метель. Там, внутри, угощение. Люди будут рады вас видеть. И ещё там…

— Нет, — осадил его Бальтазар. — Что на вас надето, баронет?

Молодой человек натянул полы жилета, оглядел аляпистую геометрию и ответил невозмутимо: